Литература и журналистика

О книгоедстве

Чудак человек, кто ж его посадит он же памятник.
Фраза из фильма «Джентльмены удачи».

Ироничный эпиграф. Автору свойственно думать иначе.
Ну а я б кой-кому засветил кирпичом. Игорь Тальков.

1
Цивилизация и культура, сколь уж многое для всех нас на сей час обрели, причем как ради тех, кто давно почил, отжив свой век, да так и во имя людей грядущих, наших с вами в будущем наследующих Землю потомков.
То есть наши духовные ценности принадлежат и тем, кому в его телесном, физическом облике на этой земле появится еще довольно нескоро.
Однако ж все главные основы общественного сознания наших так ведь пока не родившихся праправнуков закладываются в их сознании уже сегодняшним днем, в это самое настоящее и весьма ж непростое время.
Так что, какими именно еще когда-нибудь окажутся их душа, и совесть целиком будет зависеть от нас и нашей с вами духовности.
Цивилизация и культура - это собственно говоря, две сплетающиеся вверху ветви обыденного, повседневного, житейского существования (однако корни их между собой ничего общего не имеют).

Они берут свое внутреннее весьма различное начало от всепоглощающего устремления к чему-то высшему и благостному, в прямом смысле его возвышенного духовного восприятия, но точно так и от вполне естественного желания еще больших вполне зримых удовольствий.
Оба эти неизменные направления человеческого бытия, привнесли в наш мир немало истинных средств, в их изначально благостном, светлом предназначении, они присутствуют в этом мире как ради нашего всеобщего преуспеяния, да так и во имя культурного облагораживания условий нашего простейшего, повседневного существования.
Однако сколь много в этих благих начинаниях рода людского чисто иллюзорного и всецело ненаглядного только по его внешним, выпуклым признакам, а не по сокровенным свойствам степенного величия истого духовного начала.
Все дело в том, что внешне яркое добро в современном человеке зачастую экранирует скрытое в нем величайшее зло слепой и сытой уверенности, в своих неиссякаемых возможностях управлять этим миром по одному только своему собственному желанию и низменному хотению.

2
А основным каноном всякого мыслящего бытия стала великая
литература, но она-то и по сей день при всей своей мудрой сути, до чего далека от всего приземленного, насущного, грязного в серой обыденности простых вещей.
Еще и потому, что довольно часто она пишется людьми, живущими на вольных хлебах, ну а отсюда, следовательно, и все столь рьяно выводимые ими линии радужных иллюзий, имеющие (весьма малое, да и то вскользь) хоть какое-то реальное касательство к той самой полноценной и объективной реальности.
Часто людям пишущим литературу приходится надеяться на одно только чудо, что принесет им в своем клюве кусочек долгожданного хлеба.
Это самым что ни на есть явственным образом, отражается на их творчестве, оно буквально цветет и пахнет мукою достучаться до издательских дверей, туда, где хлеб насущный раздают.
Гениев литературы то нисколько ни в чем не касается, но их раз-два и обчелся, а вот желающих прокормиться их вот пруд пруди и вот совершенно же то непонятно почему любые изданные книги должны вызывать в человеке суеверный трепет?
Достойные ИМЕНА на обложках должны его вызывать - это верно!
И ОДНИМ ИЗ ЯРЧАЙШИХ НЕДОСТАТКОВ литературы может смело быть назван суверенно чистоплотный эстетизм...
Мир пока еще грязен и его надо чистить, но не поганой же метлой, потому что так ничего толком не добьешься, а легким или тяжелым соприкосновением с теменью и грязью. Если это не будет сделано человечество, ждет весьма скорое культурное вырождение...
Предначертанное миру писателем Уэльсом в его книге «Машина времени».

3
Искусство, уводящее человека от житейских суровых реалий заставляющее его отвернутся от души народа это дрянное зеркало кривоокой фантазии пытающейся красивостью замазать серость обыденных будней.
Кроме того такого рода искусством как правило навязывается серо-белое восприятие людских поступков, темных пороков в области нравственности (про уголовно наказуемые деяния тут никто не говорит).
Всегда и всему может быть простое и естественное объяснение, а значит, в сложных случаях должны быть выяснены побудительные причины и без тупого зазнайства и налепливания на чужую душу своего собственного отвратительного багажа, как это довольно часто делается.
Нет возможности растопить лед в чужой душе много в ней темного и просто не светлого ярлык на человека рано вешать.
С некоторыми такими светлыми буквально светящимися изнутри добром людьми в серьезную переделку попадать вовсе не стоит... предадут, будут спасать только собственную шкуру и так далее...
Однако мир литературы точно разграничивает злодеев и святых мучеников их козней или героев...
Связующая нить повествования к тому буквально-таки обязует...
...а между тем человек, он существо цельное, а потому распарывать ему душу на какие-то отдельные составляющие совсем уж то никому ведь не следует. Однако ж часто распоясывающаяся в смысле недалеких, нравственных поучений художественная литература так и рвет правду о человеке на самые мелкие лоскуты, выпячивая в нем все наиболее подходящее для его полноценного отображения, ну а излишнее его она, весьма тщательно спрячет по самым разным углам. Делать это иначе, то будет в высшей степени неприлично!
Столь уж неподобающе для его доподлинного отображения во всей его житейской плоти и крови!
А уж тем более ему не найдется места в художественном произведении, если чего-то в этой жизни до самой крайности просто-таки вообще неудобно автору из-за его личного нравственного неприятия определенных человеческих черт, а также ныне существующих явлений общественного быта.

4
К тому же он может попросту посчитать, что простой обыватель его вообще собственно не поймет, а значит только для его же блага (обывателя) ему и будет надо все ж таки несколько подсластить всю эту пресную жизнь...
Ну а кроме того сладкие грезы и есть самый ходовой товар художественной литературы!
Их потому так и эксплуатируют все кому только не лень!
Честно заслужившие себе многовековую славу корифеи литературного жанра такими делами вовсе не занимались?!
Может и так, но они тоже люди, а потому вполне могли плодить иллюзии из самых благих на то намерений, то есть вовсе не затем чтоб на них разжиться.
Хотя снова хотелось бы то заметить, что они все-таки отнюдь не из другого теста, а значит ничто человеческое, им нисколько не чуждо.
Да вот и их беспримерное богопочитание буквально подталкивало на «подвиг великомученичества весьма явственного преображения всей убогой действительности в некий иной, куда более достойный человеческого гения впрямь-таки воистину светлейший облик.

А ведь пока он еще предельно иллюзорен и является лишь чем-то слегка далеко вдали обозначившимся в виде отдельных чертежей, самым общим планом будущего братства всех людей после облагораживания рода людского путем более чем полноценного наращивания единой на всех высокой культуры.

5
А что ж вообще могли предложить миру классики мировой литературы 19 столетия?
Неужели один только свой великий оптимизм, настоянный на величайшем полете фантазии, столь живо и ярко видимый ими в их неуемном самим-то собой растравленном воображении?
Приобрели ж они все эти новые духовные ценности из снов наяву тех совсем не в меру расчувствовавшихся при виде диковинных технических чудес западных доброхотов философов судного дня всей былой затхлой общественной жизни.
Однако то были одни только шапкозакидательские настроения по поводу перемен к лучшему, в связи с новыми «великими» открытиями, состоявшее на 90 процентов из до сих пор так до конца внятно необоснованной эволюционной теории...
Хотя, в общем-то было предостаточно блеклых намеков на принципиально иную чем ранее картину мира!
Все эти веяния действительно продвинули людей, куда-то вперед, да только по большей части в чисто техническом плане.
Однако всякие ростки духовности - цивилизация, если целиком и не глушит, то по крайней мере обязательно придает им вялый водянистый оттенок.

Прогрессивный подход ко всему зачастую оказывается смертным грехом запустения и забвения...
Неосуществимые цветные миражи восторженных надежд на светлое завтра попросту выжигают дотла все человеческое нутро.
Причем никто не спорит, в теории все может и верно, но с чистого листа нельзя затевать никаких преобразований.
Пусть вокруг ад достойный пера Данте, но это еще не повод, чтобы устремляясь к призрачным воротам рая переводить свой народ с третьего круга на шестой...
Большевизм в своих крайних формах это только-то шестой круг до седьмого круга он дошел бы лишь от окончательной полнейшей вседозволенности общемирового владычества.

6
Однако зачатки дурманящих души страстей по выпрямлению кривого пути человечества следует искать в Садом и Гоморре интеллигентских дискуссий обо всем, что надо бы порушить во имя воплощения духовной свободы и укрощения клопиного рабства высасывающих народную кровушку дрянных паразитов.
Причем почему-то вместо серого настоящего в последующем бесклассовом обществе вполне явственно вырисовывались черты истинного светлого будущего, к которому надо будет идти медленно и без рывков и может быть даже, что и не одну только пару тысячелетий.
Но ждать-то нам невтерпеж... а от этого путь только удлиняется и есть такая вероятность, что неразумное 20 столетие еще удлинит его лет этак на 500, если не более...

Слепок начертанного во снах будущего нельзя его использовать в виде отмычки, дабы светлым ликом своим затем в нем так вдруг очутиться, выпорхнув сверкающими глазками из всего нашего настоящего, поскольку, то есть способ взломщика и вора... и кто-то ж обязательно проскользнет за спиной у тетеревом на току вещающего интеллигента...

7
Лев Толстой, к наилучшему примеру, хотел бы только-то научить людей обходиться без войн, и чего ж это из всех этих его намерений собственно вышло!?
Уж не спонсировал ли он этим войну внутреннюю, кстати, вполне наихудшую из всех вообще когда-либо возможных?
Где ж это видано, чтобы на обычном для всей истории военном поприще брат убивал брата, а сын родного отца...
И как это все остановят погрязшие в непротивлении злу сеятели и пахари истинных грядущих благ нового свободного, демократического мира?
Сумеют они достучаться до морально выпотрошенного бесконечной суровой правдой народа?
Ответ, конечно же, отрицательный.
И то является самым непреложным фактом, что именно Лев Толстой и насытил российскую интеллигенцию непротивлением злу, а в результате она погрязла в полнейшем бессилии пред кровавым террором осатанелого от своей полнейшей безнаказанности большевизма.
А между тем, когда страну к нему еще только кренило, ее вполне еще можно было спасти, и что ж тому помешало?
Ну так в немалой степени именно та чуть ли не утробная проникнутость интеллигенции идеями, вычитанных ими из книг Льва Николаевича Толстого, а также и Чехова Антона Палыча.

8
Эти писатели вольно или невольно воплощали в жизнь идею вассального российского государства, которая недостаточно склонялась в ниц, пред передовыми (а уж в особенности в области интриг) европейскими державами, что всегда в сфере внешних взаимоотношений держались политики вероломства, коварства и хитрости.
А чистопородный, возвышенный идеализм был для них весьма лакомым земельным куском...
Использовать его без остатка, а затем и раздавить в пыль!
А почему б только и нет, если представители духовной элиты некой средневековой державы живут фактически на облаках.

9
Зиждилось это на том, что воздействие на российские умы гигантов общемировой мысли было буквально ужасным.
Лев Толстой, Чехов и Достоевский плетясь в хвосте широких общественных настроений, подточили основы общества, не ведавшего границ, где внутренняя свобода переходит в охаивание всего и вся...

Ведь существует и тот весьма немаловажный аспект, как само по себе закабаление людей и без того имевших довольно смутное представление обо всякой в этом мире реальности, тяжеловесными догмами вящей ирреальности, в которой им действительно так бы хотелось жить и обитать.
Более того чего там греха таить подогнать под все давно насущные постулаты буквально всего как он есть существующего порядка вещей.
И в этом им довольно серьезно помогли люди, безоглядно отвернувшееся от реалий, познав всю их гиблость (для духа) серость и никчемность...

10
Тот же Лев Толстой находясь у себя в имении, буквально ж погряз в форменном прекраснодушии, а значит и отображение им людского быта во многих его бессмертных произведениях при всем их значении, и великих литературных достоинствах вовсе так небезвредны.
Причем в особенности, прежде всего для тех, кто не умеет провести четкую и явственную межу между творческой фантазией и реальной жизнью.
И это так поскольку в душе многих российских интеллигентов искусство стало занимать до некоторой степени излишне главенствующее место.

И ведь не только в виде задушевных изысканий человека, старающегося соприкоснуться с миром прекрасного, но и в простейшей серой обыденности, вытесняя сиюминутные реалистичные картины жизни, выдуманным миром до чего светлых о ней фантазий.
И конечно в том не было б такой уж большой беды, кабы не зло прекрасно умеющее мимикрировать, и подделываться под истинное историческое добро.
Дикая гниль бесчеловечно подлой задушевной корысти при таких делах объявляет своими цели излишне доверчивого добра.
Дико извращая и доводя до безумного радикализма, принципы либерализма подлое зло частенько отлавливает яростных носителей стародавнего добра за воротник, силой принуждая их «отслужить панихиду» по всяким их прежним представлениям о чести и совести, а тем и перерождает свет их благородной души в некое совершенно иное, новое качество.

11
Конечно, все это так нетипично для воистину достойных людей, однако ж, плохо, коли они акромя себя ну совсем никого же не знают и вовсе не признают за достойный всякого уважения авторитет.
Это приводит к весьма трагичным ошибкам в оценке всего вокруг происходящего, а там уж недалеко и до того чтоб податься в услужение нахмуренным бровями холуям тупой идеологии всеобщего торжества в упорной борьбе...

И кстати жизни вообще свойственно глобальное несоответствие всем наскоро выдуманным о ней красивым мыслям, в основе которых положен каприз безропотного благоволения своему крайне однобокому уму.
Как правило, он послужит явной причиной для чистых, совсем уж незамаранных в самых разнообразных коллизиях дланей, а также исподволь приведет к безмерно восторженным ожиданиям, неких скорых самых благих перемен, чья запоздалость (с их спешным приходом) послужит оправданием для чьих-либо ад всем уцелевшим сулящих исконно кровавых дел.

12
А ведь вся минорность сладостных и благих ожиданий - это же явная расхалаженность в тесной связи с хорошо устроенным бытом...
Хотя на деле истин без словесных баталий в их честь нигде уж так не случается, а бывает одно только явное прозябание в луже радостных и светлых намерений, потому что, где-то впереди вот-вот забрезжит яркий свет, но заря - это или закат, так вот сразу совсем же не разглядишь.
Но хочется ж верить во что-то действительно славное и хорошее, однако именно безотчетная вера людей и погубит, поскольку, хотя без нее и нельзя, но надобно напрягать ум, а не только верить.
Да вот еще, не надо бояться схлестнуться в ярой борьбе с теми, кто топчет ногами новое, исподволь вытравливая его дух из всех уже имеющихся, а также и вновь возникающих общественных начинаний.

Вот только борьба - эта должна вестись исключительно по возможности с чистыми мыслями, а то, как-либо впрягшись в нее грязными и закулисными методами, чистые люди сохраняют свой внешний облик, но теряют все свои истинные духовные черты.
И схороненная в темном углу житейская грязь, обязательно еще найдет себе выход, а потому и окажется внутри чистой и светлой души.
И ее более чем успешное укрывательство от внешнего света, зачастую позволяет слащавым интеллигентам, сохранить их нежные ручки в девственно идеальной чистоте.

13
А ведь надо б им принять участие в очищении нужника общественной и социальной клоаки, не брезгуя буквально никакими чрезмерно булькающими там мерзостями.
Конечно, от соприкосновения с ними руки вмиг станут грязными и мозолистыми, зато душа будет дышать тем же воздухом, что и весь остальной народ...
И вот чтоб реально добиться того о чем писал Иван Ефремов в его романе «Лезвие Бритвы» нужно бы не бояться якшаться со всякого рода дурно пахнущим сбродом, да и стараться не уступать дорогу столь часто пахнущей дорогими духами человеческой плесени вот лишь бы ни в чем липком и заскорузлом нам бы не замараться.

И даже если в том нет такой уж большой нужды в обыденные часы ничем не потревоженного житейского существования, то все равно пошлую неестественность грязного мещанского быта нисколько ж не победишь пахнущей фиалками прекраснодушной искусственностью.
Иван Ефремов «Лезвие Бритвы».
«Самый великий подвиг искусства вырвать прекрасное из жизни, подчас враждебной, хмурой и некрасивой, вложить гигантский труд в создание подлинной, безусловной, каждому понятной, каждого возвышающей красоты. Мало этого, тебе придется бороться со все распространяющимся влиянием бездельников, думающих ловким трюком, фокусом, удивляющей безвкусных глупцов выдумкой подменить настоящее искусство. Они будут отвергать твои искания, глумиться над твоим идеалом. Сами неспособные на подвижнический труд настоящего художника, они будут каждый найденный ими прием, отдельное сочетание двух красок, набор мазков или удачно найденную светотень объявлять открытием, называть элементом мира, не понимая, что в нашем ощущении природы и жизни нет ничего простого. Что везде и во всем сложнейший узор ткани Майи, что наше чувство красоты уходит в глубину сотен прошедших тысячелетий, в которых формировалась душа человека! Отразить эту сложность может лишь подлинное искусство через великий труд».

14
И вот во имя того чтобы он не оказался сизифовым и нужно было суметь в этом самом элементарном, простеньком всецело у каждого из нас во всем низменном, греховном естестве, перепачкаться буквально во всех нечистотах жизни, и ведь только-то и всего...
...при том крайне надобно приучиться, хоть иногда и вполне так возможно лишь вскользь, но реально соприкасаться со всем тем жизненным сором высокими сторонами своей тонкой духовности.
Поскольку иначе - это отравит человека ядом лжи и лести, сделает его грязным прислужником чьих-то чуждых настоящему искусству интересов.
И вот значится, затем некоторые представители творческих профессий с самой искренней, и довольно детской наивностью смущенно объясняют всю эту свою большую востребованность пошлостью и мраком, а между тем все это является одной лишь ложью, простой уловкой, самообманом и вовсе-то не более того.

15
Всякий социальный заказ искусству может быть, кем-либо осуществлен только в меру его продажности, и как-либо иначе ему собственно и не бывать.
Однако ж, зачем только он кому-то вообще может быть нужен?
Дело тут вот в чем, упрощение жизни по самому удобному к тому изгибу есть естественное продолжение повторения в области духовности тех самых удобств, что всем нам создает быстро уходящий вдаль от всякой естественности всесильный технический прогресс.
Массам хлеба и зрелищ, это понятно, а что ж тогда патрициям?
Вот он ответ.
Технически подкованная как блоха мастера Левши цивилизация, само собой требует стиля недоступного простым смертным всем духом своим, ограждающего возвышенных чувствами и разумом интеллектуалов патрициев от столь уж презираемого ими плебса.

16
Причем всегда ведь имеются в наличии такие вот «деятели всеядного искусства», что с большим энтузиазмом осуществляют - этот самый социальный заказ, как в области философии, отдалившейся от мира реальности в некие метафизические бредни о сущности вселенского бытия, да так и литературных гениев, творящих исключительно для своих, а не для всех людей на свете.
А если искусство себя продает или предназначается только для неких избранных, из него не окажется хоть сколько-нибудь затруднительным вылепить довольно удобный для всякой тоталитарной власти инструмент по возвеличиванию ее идеологии, при помощи талантливых художников и скульпторов, так как их труд наиболее нагляден и прост для его более чем естественного затем восприятия.
А ведь они живут той же отрешенной жизнью, что и все боги Олимпа возвышенного искусства, и с него страдания масс иногда и вовсе-то неприметны.
Ну а сие означает, что они вполне могут более чем искренне создавать плакатную, трафаретную действительность, именно в том самом виде, в котором она затем окажется более чем удобной в их Богом забытой стране всем власть в ней предержащим.

17
А люди сколь уж возвышенные пускай себе всласть наслаждаются своим недоступным невежественным массам искусством, а народ его еще и специально будут обкармливать пошлостью ради извечного поддержания всегда одного и того же вполне так устоявшегося состояния, при котором существует повседневное расслоение общества, и это как раз таки то, что сегодня происходит в России.

Пошлость народу вот новый лозунг современного российского шоу-бизнеса.
И вот смотря вертикально вверх на воспарившую духом своим интеллигенцию, чиновники от современной культуры, потирают руки, и до чего ж при этом они самодовольны!

18
Однако - это касается только тех, кто действительно недоступен для понимания абсолютного большинства, а тех, кто попросту видят этот мир как-либо иначе, под несколько иным углом тоталитарное или даже пост-тоталитарное общество не потерпит и затравит из-за всех своих сил.
Ведь именно в тесной связи с данным ужасающей силы фактором по отношению к шагающим не в ногу в нужном для «народной» власти направлении, в прошлом применялись по своему более чем убедительные бульдозеры... это-то и был тот самый наглядный аргумент в споре о том, каким именно должно быть вполне реалистическое искусство.

Абстракция, как форма чересчур уж вширь и вкось раздавшегося искусства от этого нисколько не пострадала, а скорее наоборот именно после этого она более всего и разрослась, поскольку американские политические деятели из своих самых прагматичных, политических соображений подставили ей свое плечо.
А вовлечение любого рода искусства в политические игры всегда чревато его опошливанием, смешиванием с грязью...
То есть СССР и чужую культуру извозил в идеалистических нечистотах, не только свою.

19
А замарать великих или же утопить их в тюремной параше уж то, и была великая мечта развитого тоталитаризма... и вовсе не похоже, чтоб она и сегодня совсем уж отмерла.
И если нельзя совсем уж запретить истинное массовое искусство, поскольку от этого оно не в меру б захирело, то уж не давать ему увидеть мир, то ведь было-то проще простого.
Фильмы клали на полку именно по этому принципу.

Все имевшееся вмешательство сатрапа СССР в великое духом творчество исходило от одного лишь его многоцелевого устремления не допустить истинной подлинности, а одной только удобной начальствующему взору приглаженной наглядности во всех ее извращенных формах бытия.
Пейзаж сегодня, слава Богу, несколько сменился, но реальность в настоящее время еще поболее чем ранее заплевывают грязью, так как чего-нибудь получше этого «народного средства» просто совсем же не существует в природе.
Достаточно перевести хорошую книгу в дурном ключе и вот уже она послужит совсем иным целям, чем было то для чего она первоначально предназначалась автором.

А кроме того массовое искусство вообще специально низводят до трафаретно праздничного уровня и не потому что народ его как-то иначе совсем не примет, а прежде всего для сверхискусственного облегченного восприятия всей этой нашей нелегкой жизни.

20
Причем духовный прогресс в этом вопросе во всем следует за тупоголовым техническим развитием.
Вот что пишет об этом Иван Ефремов в его романе «Лезвие Бритвы».
«Создать, проявить, собрать красоту человека такую, чтоб она была реальной, живой, - это большой подвиг, тяжело. Проще дать общую форму, в ней подчеркнуть, выпятить какие-то отдельные черты, отражающие тему, ну, гнев, порыв, усилие. Скульпторы идут на намеренное искажение тех или иных пропорций, чтобы тело приобрело выражение, а не красоту. А изображение прекрасного тела требует огромного вкуса, понимания, опыта и прежде всего мастерства. Оно практически недоступно ремесленничеству, и в этом главная причина его мнимой устарелости».

А ведь нет и признака устарелости в главном сегодняшнем устремлении, вот так запросто взять, да и переложить все большие общественные заботы на чьи-то чужие плечи.
И теперь к этому есть куда большие основания, чем ранее, поскольку новая жизнь формирует в человеке, то самое главное, чего в нем давно уже не имелось, а именно всесильных идолов, и они у нас теперь окажутся живые, а вовсе не деревянные.
И вот значиться, те кому не иначе как по этому принципу достались все бразды правления, им-то и было должно создать весьма наглядные образы идеалистического толка, ради того чтобы стала видна вся благодатная суть их великого царствования.
А потому вся вящая монументальность востребованная от искусства этими обожествленными во плоти людьми-идолами... она-то и послужит сразу «трем богам», во-первых, будучи таковой она подчеркивает обещанное многолетие данной власти, пришедшей на века, во-вторых, подтверждает ее жизнеспособность и великую мощь, а в-третьих, вызывает в ее подданных трепет и подлинное восхищение.
И так оно и было с самых древних времен, однако привилегированная каста тогда была еще довольно мала и даже, пожалуй, крайне незначительна.
Безмерно расширяющейся бюрократический аппарат есть самая, что ни на есть неизменная часть обыденного быта царства светлых и радостных обещаний совершенно иной, чем ранее жизни.
Однако речь тут может идти вовсе не только о государстве разорвавших сковывавшие их путы рабства пролетариев...

Конечно же, огромная бюрократическая машина была свойством любой расползавшейся по швам завшивленной коррупции империи, что только лишь предвещало ее весьма близкий конец, а вовсе не начало, того самого нового ранее никем невиданного высокоидейного несуществования.

21
Почти для любой империи мелкие ее обыватели не более чем пешки на шахматной доске широкой общественной жизни.
Новоиспеченный диктаторский режим (в его нынешнем современном виде) он ведь все эти качества только лишь укрупняет, а не создает нечто новое доселе совершенно невиданное во всей человеческой природе.
А также вот и плодит ничего непроизводящих (кроме болтовни) бездельников в том самом прямом, великом на то смысле!
Так что зря это взвывал, а не только к тому призывал Антон Палыч Чехов всем так вот разом взяться за физический труд... от этих горестно-сладостных воззваний, одни ж всеблагие намерения и остались, а уж сколь для многих, они так ведь кончились колонией строгого режима на территории шестой части суши.

22
Диктаторский режим, объявивший себя всенародным под знаменем светлого учения, плодит властвующих над всей серой массой дармоедов, причем самым естественным для него образом, безо всяких извращений и отклонений от всего того, что было еще самым изначальным образом в него заложено в разрушительной несколько не созидательной, а к тому ж еще и невероятно лживой теории.
Ее принятие на ура проистекало от одного буйства эмоций у возвышенных духом своим интеллектуалов, что хотели переиначить весь этот мир к лучшему совсем же без крови, а также без пота и слез.
Им-то так уж оно показалось, что все до крайности просто, достаточно будет сбросить с себя вериги прошлого существования и все придет к нам само, ну а на самом-то деле выходит, что этого попросту нет!
Собственно эта их логика одно только порождение праздного и умиленного безделья в делах конкретного обдумывания сложных вопросов житейского бытия, и, кстати, далее всякой дали от всех истинных потоков общественного сознания.
Поскольку именно в угаре интеллигентских дискуссий о самых различных аспектах всевозможных перемен к чему-то и вправду несусветно лучшему куда-то сама собой исчезла всякая реалистичная ретроспектива жизни...

23
Все эти богоспасительные беседы носили тогда лишь тот весьма явственный характер так сказать бескрайне умиленных светлых надежд, а не воистину строгих логических построений.
Вот он пример тому из самого окончания романа Достоевского «Бесы».
«Мне ужасно много приходит теперь мыслей: видите, это точь-в-точь как наша Россия. Эти бесы, выходящие из больного и входящие в свиней - это все язвы, все миазмы, вся нечистота, все бесы и все бесенята, накопившиеся в великом и милом нашем больном, в нашей России, за века, за века! Oui, cette Russie, que j'aimais toujours. Но великая мысль и великая воля осенят ее свыше, как и того безумного бесноватого, и выйдут все эти бесы, вся нечистота, вся эта мерзость, загноившаяся на поверхности... и сами будут проситься войти в свиней».

24
Интересно вот только где ж это в реальной жизни-то видано...
Явно лишь только, то одно, нет никаких сомнений в том, что великий писатель предался идеалистическим измышлениям весьма далеким от всего нашего истинного повседневного существования.
Но скорее всего, что он попросту поддался внешнему влиянию, поскольку российский либерализм 19 столетия весь пропах духами французской революции.
Ну а гильотина новоявленным радикалам показалась средством все ж таки не вполне идеализированным, им-то, наверное, надо было чего-нибудь этакое поновее, дабы всех до единого угнетателей со света разом-то сжить.
Их пылающий мозг не признавал постепенности и хорошо обдуманных, согласованных со всем миром решительных действий.
Им надо было все так сразу и сейчас, поскольку опосля будет чересчур поздно, и так невзначай могут обойтись и без их участия в великом и неспешном преобразовании всей нашей общественной жизни.

25
Пиши не пиши про то, что люди никак не смогут наладить свой быт кровью их сколь же мнимых угнетателей, есть ведь и такие, что всегда же себе отыщут лазейку, дабы избегнуть неизбежного провала всей их извечно грязной (от сырой землицы) логической линии.
Они под нее так вот все и закапывают, что только над ней возвышается в плане своего обыденного благоустройства.
Большевики, они, очевидно, вообще возжелали так переделать весь этот мир, дабы он стал одним только подпольем со всеми его суровыми законами и вполне тому соответствующим бытом.

26
Но дело-то отнюдь не в одних отдельных личностях, а во всех «либералах дегустаторах» будущей свободы вообще.
Они ведь до чего только возжелали освобождения от всех жестких рамок обыденности в примитивных условиях предыдущего 18ого низменного века, все также неразрывно связанного с первобытностью, что и все предыдущие ушедшие в прошлое столетья.

Однако будучи как-то внешне завуалирована, первобытность вовсе не становится менее хищной, куда скорее наоборот технический прогресс и ударившаяся в элитарность современная философия, во всем поспособствуют тому, чтобы человек утратил всякую жалость к своему ближнему.
А из этого вполне следует, что он совершено всерьез будет относиться к нему как к некому вредному насекомому, которого чем его будет меньше, тем оно будет лучше.

27
И наилучшей вуалью на хищной морде дикости является общественное благо со всеми вытекающими из него оргвыводами, что кому-то должно быть худо, поскольку он угнетает простой народ. Но, конечно же, все эти неотесанно грубые слова, они ж не более чем пустое мудрствование, поскольку все, что наглядно, буквально мельтешит у кого-то перед глазами, ну а к скрытой подоплеке вещей мало кому охота, так уж всерьез увесисто приглядываться.
Вот оно подлое угнетение уничтожить его и никаких гвоздей!
Тем более что именно к этому грамотного человека как магнитом тянула, как цивилизация, да так и надутая от вбираемого ею в грудь воздуха философская мысль.
Современное искусство, к примеру, так до сих пор подчас и занимается выпячиванием самых основных внешних черт человеческого сознания, а не глубоко затаенных в душе человека весьма тривиальных причин для его широкого общественного поведения.
Разумеется, что вовсе не всегда оно так, но таково уж массовое искусство, а именно оно в целом и формирует общественное сознание среднестатистических обывателей. С помощью его так и тешат беса больших и малых амбиций всякие черви буквоеды общенациональных и классовых устремлений к некому светлому будущему.

28
Эгоизм как основной стимул для действий человека в нем несколько затушевывается, а наружу, по временам, выпячивается некий великий долг перед родиной, и всем таким прочим столь же смехотворным покамись к тому нет вполне явственной внутренней причины, а это, прежде всего тот же самый эгоизм.
Ну чего тут поделаешь, если все красивые принципы - это одна лишь явственная игра чьего-то воспаленного воображения и миф, а человеком зачастую заправляет один только дремучий эгоизм, что жил еще в древних людях и его свойства, если к ним повнимательнее присмотреться, крайне нелицеприятны на свой внешний облик.
Об этом же пишет великий писатель Моэм в его публицистической книге, «Подводя итоги».
«Я пришел к выводу, что человек не стремится ни к чему, кроме собственного удовольствия, - даже когда жертвует собой для других, хоть он и тешит себя иллюзией, что тут им руководят более благородные побуждения».

29
Вот только удовольствие здесь все-таки никак не причем!
Тут скорее требование от самого себя той жертвы, без которой человеку попросту нельзя будет обойтись.
Но это ж так не романтично и не героично!
А давайте-ка запрячем все низменное и скотское куда-нибудь совсем уж так подальше, дабы его стало никому теперь уже неприметно, говорит нам современная культура, а философия вторит ей, выдвигая на первое место государство, а не человека.
То есть, вполне естественное в людской психологии затушевывается в угоду светлым о нем иллюзиям.
Вот над этим как искусство, да так вот и прикладная философия сколь уж всерьез они поработали, а результатом стали жуткие социальные потрясения и не надо думать, что всему виной отдельные личности, их роль в истории становится значительной лишь после того как они оказываются где-то около бурлящего диким хаосом горнила власти.

30
Вот и сегодня даже если искусство и обнажает человеческие корни, то уж делает оно это несколько аморфно, с душком святого пыла праздности, а вовсе не истинной попытки показать настоящие истоки всяческой добродетели.
А между тем вся такая вдоль и поперек исхоженная и изъезженная мерзкая грязь есть не более чем ее строительный материал, причем как внешний фактор, да так ведь и внутренний.
В то самое время, как прекрасная задушевная чистота зачастую таит в себе черты страшных пороков и прежде всего порок святой наивности, он же один из наихудших в этой сколь непростой и нелегкой жизни.

31
Искусство создает воздвигнутый силами разума фильтр, однако кроме его действительно полезной роли, оно несет в себе и функцию очищения от грубого мира простецкой грязи, а это в свою очередь заменяет золотую монету истины на медяк ложной святости из-за чьей-то мнимой принадлежности к высотам духовных сфер.
Причем не само искусство в этом виновато, а скорее те, кто исповедуют мнимую возвышенность людей к нему издалека причастных, только-то из-за того что они, способны внимать ему всей их воспаренной от великих благ цивилизации душой.
Однако ж они зачастую вовсе не понимают, что стилизм есть одна только наука выставлять наружу красивое по форме, а не по его внутреннему смыслу.

Внутреннее потребует всепоглощающего чувства сопричастности, а не одного только умиления красивостью внешних форм.
В этом суровая разница между истинной фантазией и всевозможными уловками, зачастую пытающимися ее хоть в чем-то да заменить.

32
Происходит вот что: радость от всего светлого в жизни превращается в универсальный подход ко всей вселенной, которая резко упрощается в свете всецело эпикурейского к ней подхода.
На этой основе вырабатывается понятие целесообразности, а оно в свою очередь приводит к колоссальной жестокости ранее никем и никогда просто невиданной, причем она совсем никого далее не ужасает именно из-за ее полнейшей элементарной обыденности.
И произошли все эти изменения в общественной психологии как раз таки из-за цивилизованной упрощенности квадратно-прямоугольных рамок современной общественной жизни.

33
Культурный человек, он ведь вполне способен выйдя из концертного зала перейти к другим, скажем так, куда более прозаическим вещам, например к устранению своего зарвавшегося конкурента по общей с ним области бизнеса или мало чему еще, куда только худшему...
Культура и искусство людей ни в чем так и не изменяют, а только делают их разностороннее, умственно развивают, что в случае с отъявленными негодяями лишь однозначно только усугубит тот весьма явственный ущерб, что они будут способны причинить окружающему их обществу.
Вот хороший пример как дикарь став культурным, но оставшись в душе полноценным язычником, становится благодаря приобретенным им знаниям, куда большим зверем, чем мог быть тот вандал, что с нею был вовсе незнаком.
Джек Лондон «Морской Волк»
«- У Спенсера?! - воскликнул я. - Неужели вы читали его?
- Читал немного, - ответил он. - Я, кажется, неплохо разобрался в "Основных началах", но на "Основаниях биологии" мои паруса повисли, а на "Психологии" я и совсем попал в мертвый штиль. Сказать по правде, я не понял, куда он там гнет. Я приписал это своему скудоумию, но теперь знаю, что мне просто не хватало подготовки. У меня не было соответствующего фундамента. Только один Спенсер да я знаем, как я бился над этими книгами. Но из "Показателей этики" я кое-что извлек. Там то я и встретился с этим самым "альтруизмом" и теперь припоминаю, в каком смысле это было сказано.
"Что мог извлечь этот человек из работ Спенсера?" - подумал я. Достаточно хорошо помня учение этого философа, я знал, что альтруизм лежит в основе его идеала человеческого поведения. Очевидно, Волк Ларсен брал из его учения то, что отвечало его собственным потребностям и желаниям, отбрасывая все, что казалось ему лишним.
Что же еще вы там почерпнули? - спросил я.
Он сдвинул брови, видимо, подбирая слова для выражения своих мыслей, остававшихся до сих пор не высказанными. Я чувствовал себя приподнято. Теперь я старался проникнуть в его душу, подобно тому, как он привык проникать в души других. Я исследовал девственную область. И странное - странное и пугающее - зрелище открывалось моему взору.
- Коротко говоря, - начал он, - Спенсер рассуждает так: прежде всего человек должен заботиться о собственном благе. Поступать так - нравственно и хорошо. Затем, он должен действовать на благо своих детей. И, в-третьих, он должен заботиться о благе человечества.
- Но наивысшим, самым разумным и правильным образом действий, - вставил я, - будет такой, когда человек заботится одновременно и о себе, и о своих детях, и обо всем человечестве.
- Этого я не сказал бы, - отвечал он. - Не вижу в этом ни необходимости, ни здравого смысла. Я исключаю человечество и детей. Ради них я ничем не поступился бы. Это все слюнявые бредни - во всяком случае для того, кто не верит в загробную жизнь, - и вы сами должны это понимать».

Такой человек, веря в Бога, хоть чего-то на деле боялся некой кары пусть ни на этом так хоть на том свете.
Однако вконец разуверившись в существовании каких-либо высших сил, то, что произошло с ним как раз вследствие грандиозных стараний агностической, новоявленной философской мысли...
Ну а кроме того он еще и, вобрал в себя всю ту великую веру в торжество царя природы над всеми прочими ее подданными и вот потому-то в конечном итоге он и стал акулой способной пожрать собой солнце.

34
И этому мы тоже обязаны толстенным фолиантам по ядерной физике.
Не иначе, как все в этом искусственно вознесенном над всей живой природой мире (от мелкого до великого) есть в той или иной мере прямая заслуга самых разнообразных книг.
Они-то имеют на современного мыслящего человека, буквально магическое влияние, в связи с тем их свойством, явственным умением создавать удобную среду обитания для тех самых в благих целях умиротворения и уюта от всего мира отгородившихся людей.
Однако ж вовсе ни одни книги очерчивают собой весь образ нашего мышления!

35
Искусство, было создано, дабы всячески услаждать наши чувства, а тем и поспособствовать нашему духовному развитию, как и всевозможному творческому обогащению.
А это стало возможным лишь благодаря разноликому сочетанию самых многогранных и безгранично прекрасных его видов не так уж и редко, что и вовсе-то не нуждающихся в переводе с языка на язык.
Как, например, скульптура, архитектура, музыка, живопись, опера, балет, фигурное катание.
Великий писатель Иван Ефремов в его романе «Час Быка» указывает на все многообразие мира фантазии, а не только того, что уводит человека в совершенно иной мир, буквально вырывая его из лап заклятой повседневности.
«На Земле очень любили скульптуры и всегда ставили их на открытых и уединенных местах. Там человек находил опору своей мечте еще в те времена, когда суета ненужных дел и теснота жизни мешали людям подниматься над повседневностью. Величайшее могущество фантазии! В голоде, холоде, терроре она создавала образы прекрасных людей, будь то скульптура, рисунки, книги, музыка, песни, вбирала в себя широту и грусть степи или моря. Все вместе они преодолевали инферно, строя первую ступень подъема. За ней последовала вторая ступень - совершенствование самого человека, и третья - преображение жизни общества. Так создались три первые великие ступени восхождения, и всем им основой послужила фантазия».

Однако ж это касается искусства вообще, а не отдельных его частностей.
И если действительно всерьез о том заговорить, тогда вот надо б то признать, что художественная литература из всех имеющихся видов искусства самая грязная, самая пошлая, самая отвратительная разновидность человеческого творчества!
Правда все это только-то от максимального количества всевозможных моралистических рассуждений, для которых, к примеру, в кинофильмах места просто-таки далеко не всегда так хватает.
А вот в книгах даже и у великих авторов нет, нет, да и проглянет вся темная сторона их высокой души!

36
Этим они отравляют наивные души своих читателей принимающих буквально все отображенное на бумаге за чистую монету, не понимая того, что к высокой духовности обязательно примешивается фальшь мелкой части души тех же самых духовных гигантов...
Тот же воистину великий Виктор Гюго, чьими душистыми фразами, автор этих строк упивался еще будучи совсем ребенком...
Чего ж это он несет в своей наилучшей трилогии «Отверженные».
«И напротив, донести на себя, спасти этого человека, ставшего жертвой роковой ошибки, вновь принять свое имя, выполнить свой долг и превратиться вновь в каторжника Жана Вальжана - вот это действительно значит завершить свое обновление и навсегда закрыть перед собой двери ада, из которого он вышел. Попав туда физически, он выйдет оттуда морально».

Сам-то Гюго ни голода, ни холода не знал, а призывал к чисто абстрактной морали и таким же чисто абстрактным принципам, делая из живого человека чертеж праведности и благостности, что очень поспособствовало черно-белому восприятию жизни его особо ревностными читателями.
Но он же не один был такой, их-то было довольно-таки многовато пусть даже и талантишком поменьше...
И вот когда такому автору внемлют, словно гласу с небес ни в чем, так и не критикуя его образ мысли, поскольку он всецело непогрешим, а потому значит и не может, в сущности, ошибаться, то чего ж тогда ожидать от созданных его сознанием штампов общественного поведения.

37
Другие формы возвышенного искусства грешат им куда меньше.
Хотя впрочем, и они тоже не свободны от грязной обыденности и всех более чем суетливых ее черт. Поскольку кроме возвышенного парения над миром плоти и обыденности, почти всегда и во всем верного, как и праведного, временами возникает еще и сумятица чувственного восприятия сердцем мыслей тех или иных творцов современности, как и классиков на данный момент уже весьма стародавних времен.

И это притом, что с точки зрения самого искусства, как такового совершенно ведь то безразлично, а какой именно была личная жизнь, и взгляды на нее таких выдающихся гениев коими были, к примеру: «Вагнер и Чайковский».
Потому что их музыка, даже если в ней и присутствуют какие-то слова, почти всегда небесно чиста от всякого быта их личной жизни.
А между тем и все прочие корифеи искусства точно такие же люди, как и мы все, а вовсе не греческие боги, снизошедшие в наш мир с некой вершины Олимпа.
Возможно, что их гениальные произведения и впрямь проникают в нашу вселенную из некого иного бытия, откуда-то свыше, но при этом они всецело преломляются в душах людей зачастую не вкушавших во всей полноте от обыденных радостей той самой жизни, которой живем мы все, то есть люди не несущие в себе огромный творческий заряд.
Потому что для них, они сколь же мало сами по себе что-то значили по сравнению с безмерно переполнявшим их искусством.
И сколь уж нередко виртуозы великого творчества терпели всевозможные лишения и муки голода, а кроме того и зверское посрамление их высокого таланта.

38
А между тем страдания душ духовных гигантов ни в чем несоразмерны с мелкими обыденными переживаниями всех прочих, обычных смертных после которых ничего кроме грехов и потомства на этой земле никогда ж ранее не оставалось, да так вот и впредь не останется.
И это так, в том числе и потому что гении все воспринимают несколько иначе, глубже и серьезнее.

Их глубоко ранят те мелочи обыденных свар и склок, мимо которых обычный человек прошел бы мимо, и вовсе-то их не приметив, или максимум глянет он на происходящее искоса, сплюнет в сердцах и тут же начисто забудет обо всяком его существовании.
Это ж только у людей творческих, как правило, крайне обостренное восприятие всей окружающей их действительности.
А их между тем еще неизменно сыщется кому (и весьма охотно) задеть до самой глубины сердца!
У них-то всегда имелся целый сонм врагов, а также ухищряющихся в подлостях злобных завистников.
Ну, а кроме того их сколь ведь частенько вовсе не понимают, а также и попросту не принимают всерьез.

39
А иногда творцов великого искусства, низменные людишки еще и откровенно поднимают на смех, или зачастую без всякого на то их спроса, или разумного и вполне обдуманного согласия, используют их слабости в своих грязных политических играх!
Вот так оно и было как с Сергеем Есениным, да так и с Игорем Тальковым, а автору так оно думается, что и Вагнера тоже тем же путем темные людишки в свои ряды заполучили.
Просто все мы зависимы от своих впитанных еще с молоком матери предрассудков и от них чрезвычайно трудно как-либо действительно избавиться.

40
Вот именно из-за этого, а также и сколь уж необходимого творческим людям хмельного забытья им столь успешно внушают всяческие националистически-бредовые идеи, ложащиеся на удобную «давным-давно взрыхленную» почву.
Но это ведь всего-то лишь часть от чрезвычайно разветвленных путей зла опутывающего духовно развитые натуры, обладающие огромным даром самовыражения.
И вот в связи со всем вышеизложенным сколь уж нещадно их на деле травили (словно крыс) их земляки современники или так превозносили, что у тех аж все кости от такого богопочитания трещали.

И вновь хотелось бы разъяснить, что из всех искусств именно художественная литература и философия, в сильнейшей степени предрасположены ко всем возможным влияниям и течениям нашей нелегкой (в особенности для ее вершителей, а вовсе не для ее почитателей) культурной жизни.

41
Просто некоторые вполне так всерьез считают, что эти области духа прочнейшим образом связаны исключительно с одними высокими материями, а авторы живут себя как неземные существа в царстве великих муз, но это, однако, вовсе не так.
Вот что пишет об этом Сомерсет Моэм в его книге «Подводя Итоги»
«Мы огорчаемся, обнаружив, что великие люди были слабы и мелочны, нечестны или себялюбивы, развратны, тщеславны или невоздержанны; и многие считают непозволительным открывать публике глаза на недостатки ее кумиров. Я не вижу особой разницы между людьми. Все они - смесь из великого и мелкого, из добродетелей и пороков, из благородства и низости. У иных больше силы характера или больше возможностей, поэтому они могут дать больше воли тем или иным своим инстинктам, но потенциально все они одинаковы. Сам я не считаю себя ни лучше, ни хуже большинства людей, но я знаю, что, расскажи я обо всех поступках, какие совершил в жизни, и о всех мыслях, какие рождались у меня в мозгу, меня сочли бы чудовищем».

42
А ведь именно это и есть самая подлинная ни чем не приукрашенная правда!
Ну а все измышления о неких нимбах окружающих головы великих - это всего-то видоизмененные идеалистические воззрения о святых мощах, которые между тем сами по себе без той идеи, что они собой воплощают только лишь чьи-то старые кости, совсем не более того.
Однако если говорить не о материальных проявлениях духовности, а об их главной сути, то выходит так, что возвышенные духом люди зачастую просто-таки обладают чем-то до чего нельзя дотронуться руками, а одним только сердцем.

43
Однако у людей принято касаться чужого величия не только руками, но и ногами так ведь оно становится для них куда только ниже, а значится и дышать им от этого станет совсем уже легче, да ведь и повольготнее.
А впрочем, и без таких крайних проявлений всей дикой человеческой нетерпимости сколь многие достойные деятели искусства кровавые мозоли на пятках души себе натирают, и им-то это так уж оно больно как никому иному быть попросту совсем не может.
Но опять же речь может идти только о людях, не продавшихся власти и не ставших на путь подслащивания жизни…

И это им до чего уж тяжко за многое из того что для подавляющего большинства попросту вообще вроде б как и вовсе-то не существует в их обыденной реальности.
Ведь нет же для простых смертных всех этих тяготящих душу забот…
Политики они только играют в интриги, а простые обыватели тянут свою обыденную лямку ради своего собственного благополучия.
Но тут ясное дело имеется в виду одно только большинство, а вовсе не все люди какие они есть.
Но даже среди тех, кто и вправду всерьез интересуется общественной жизнью абсолютное меньшинство по-настоящему «харкают кровью» по поводу всеобщего благоденствия.
А вот у гениев – это не так уж и редко было вовсе не так, им душу рвало все, что происходило в их стране да ведь не только же в ней.

44
У них-то действительно была сила чего-нибудь да изменить, но и они тоже те же самые люди со всеми столь присущими всякому человеку недостатками и достоинствами, однако ж если их усердие, и не пропало даром, так этому еще очень рано радоваться.
Поскольку это еще довольно-таки большой вопрос, а принесет ли это кому-нибудь действительную пользу?
Автор глубоко убежден, что, прок он естественно есть и даже весьма немалый, но и вреда от чьих-то мыслей в социальной сфере тоже может быть более чем предостаточно.
Нисколько не косноязычные в русском языке (Чехов и Достоевский) классики мировой литературы многое дали миру однозначно хорошего и положительного.

45
У Толстого и Тургенева, в сущности, не было никаких проблем с русским языком, однако они не могли до конца раскрыть на нем всю полноту своих мыслей, а особенно в течение всего своего творчества.
«Отцы и дети» Тургенева «Анна Каренина» Льва Толстого - это явное просветление посетившее душу классиков, а в целом русский язык был для них все же несколько чужеродным, а потому и был он в их речах недостаточно эластичным.
Ведь они в семейном кругу по большей части говорили только-то по-французски, а не по-русски.
Но даже такие писатели как Достоевский и Чехов, хотя, и являлись более чем полноценными носителями русского языка, а все-таки их перенасыщенность европейской культурой создала в их умах весьма утонченный нигилизм в дальнейшем быстротечно пропитавший сознание их многомиллионной читающей публики.
Причем речь идет вовсе не о духовном восприятии окружающей их действительности, а прежде всего в том логическом анализе, на котором зиждились оргвыводы, сделанные ими по поводу увиденного наяву, а вовсе не в прекрасном сне.

46
А кроме всего прочего, в том числе и болезни классиков русской литературы, а также и их тяжкий жизненный опыт сказывались на здоровье их веками угнетенной нации.
Например, тот же Чехов лет 11 проболев очень тяжкой тогда хворью туберкулезом, в истинно душевном смысле дал дуба как старый добрый Чехов, а стал Чеховым, желчным, злым, неуемным буревестником революции.
Скучно ему жить на Руси стало! Впереди брезжил неизбежный конец и вовсе не от дряхлой старости!
А ведь даже в его великом по его красоте рассказе «Дама с собачкой» он тоже между тем допустил весьма откровенную социальную грязь, занозившую умы его поколения, а это-то важнее всего, потому что именно плоды его наследия Россия и пожинала в течение 74 лет.
Чехов «Дама с собачкой».
«А давеча вы были правы: осетрина-то с душком! Эти слова, такие обычные, почему-то вдруг возмутили Гурова, показались ему унизительными, нечистыми. Какие дикие нравы, какие лица! Что за бестолковые ночи, какие неинтересные, незаметные дни! Неистовая игра в карты, обжорство, пьянство, постоянные разговоры все об одном. Ненужные дела и разговоры все об одном охватывают на свою долю лучшую часть времени, лучшие силы, и в конце концов остается какая-то куцая, бескрылая жизнь, какая-то чепуха, и уйти и бежать нельзя, точно сидишь в сумасшедшем доме или в арестантских ротах»!

47
Да вот и Федор Михайлович Достоевский тоже жизнью невеселой жил со всеми теми его эпилептическими припадками, не мог он разглядеть окружающий его мир в истинных, полностью и до конца разумных рамках.
Вот так он описывает состояние человека после эпилептического припадка, которыми он сам тоже немало страдал все долгие годы его творческого пути.
Достоевский «Униженные и оскорбленные»
«Очнувшись от припадка, она, вероятно, долго не могла прийти в себя. В это время действительность смешивается с бредом, и ей, верно, вообразилось что-нибудь ужасное...».

48
Не знаем мы и никогда того не узнаем чего ж именно могло вообразиться бедной девушке, но Достоевскому явно вообразились все верные принципы захвата и удержания российского общества в рамках чудовищной доселе невиданной диктатуры.
Так оно и вышло под властью оседлавших светлые мечты о всеобщем благе кровожадных вампиров, более всего жаждавших крови и ничегонеделания на вершине своей абсолютной безгрешности, и всеобщего пред ними преклонения за дарованную ими светлую жизнь.
Вот тому явный пример из его «Бесов».
«На первый план выступали Петр Степанович, тайное общество, организация, сеть. На вопрос: для чего было сделано столько убийств, скандалов и мерзостей? он с горячею торопливостью ответил, что "для систематического потрясения основ, для систематического разложения общества и всех начал; для того, чтобы всех обескуражить и изо всего сделать кашу, и расшатавшееся таким образом общество, болезненное и раскисшее, циническое и неверующее, но с бесконечною жаждой какой-нибудь руководящей мысли и самосохранения - вдруг взять в свои руки, подняв знамя бунта и опираясь на целую сеть пятерок, тем временем действовавших, вербовавших и изыскивавших практически все приемы и все слабые места, за которые можно ухватиться».

49
Один, как и понятно, он в поле не воин, но кто сказал, что Достоевский был в поле один?
Несколько попозднее его - другой классик Антон Палыч Чехов, медленно отхаркивая свои легкие, утратил веру в Бога и принялся разнуздано разглагольствовать о неком всеобщем полезном труде, что выведет всех нас на праведный, так сказать единственно верный путь.
Ясное дело, что ему до того совершенно здоровому человеку вдруг понадобилась помощь со стороны окружающих, а он уж сильно, то совсем невзлюбил, но причем же тут было все население его страны, а тем паче все прогрессивное человечество?

Его мозг, отравленный расхолаживающим действием туберкулеза, продолжил творить, но то между тем оказалось уже чем-то совсем иным, чем было, то, что он создавал до этого, поскольку было оно гениальным, в том числе и по своему расхолаживающему действию…
Он теперича создавал всеобъемлющее психологическое давление на очень ранимую и весьма легко податливую внешнему влиянию душу русского человека.
Вот пример его новоявленных просоциалистических воззрений.
Чехов «Три сестры»
«Милый Иван Романыч, я знаю все. Человек должен трудиться, работать в поте лица, кто бы он ни был, и в этом одном заключается смысл и цель его жизни, его счастье, его восторги. Как хорошо быть рабочим, который встает чуть свет и бьет на улице камни, или пастухом, или учителем, который учит детей, или машинистом на железной дороге... Боже мой, не то что человеком, лучше быть волом, лучше быть простою лошадью, только бы работать, чем молодой женщиной, которая встает в двенадцать часов дня, потом пьет в постели кофе, потом два часа одевается... о, как это ужасно! В жаркую погоду так иногда хочется пить, как мне захотелось работать».

Вроде бы все полностью и до самого конца верно, вот только если б не все последующее.
«Тоска по труде, о боже мой, как она мне понятна! Я не работал ни разу в жизни. Родился я в Петербурге, холодном и праздном, в семье, которая никогда не знала труда и никаких забот. Помню, когда я приезжал домой из корпуса, то лакей стаскивал с меня сапоги, я капризничал в это время, а моя мать смотрела на меня с благоговением и удивлялась, когда другие на меня смотрели иначе. Меня оберегали от труда. Только едва ли удалось оберечь, едва ли! Пришло время, надвигается на всех нас громада, готовится здоровая, сильная буря, которая идет, уже близка и скоро сдует с нашего общества лень, равнодушие, предубеждение к труду, гнилую скуку. Я буду работать, а через какие-нибудь 25—30 лет работать будет уже каждый человек. Каждый!»

50
Вот уж чего дала Советская власть так это работу, столько работы, что и десяти волам было б ее не осилить не то, что какому-то одному человеку.
Вот, к примеру, добыча золота в условиях вечной мерзлоты!
Ведь вполне-то можно поднять целый пласт вверх динамитом, вместо того чтобы пара тысяч политических заключенных по 16 часов в день надрывались над тем, что могли бы сделать пять сытых рабочих во главе с одним инженером?
Причем среди этих «политических» хватало и таких людей, что могли максимально облегчить физический труд, но их светлые головы в расчет у большевиков и вовсе-то уже не брались.
Нам показали, в «Списке Шиндлера» как нацист убивает еврейку инженера…
Вот интересно когда это нам покажут, как какой-нибудь сытый, упивающейся своей властью большевик, чья национальность, кстати, никакого значения не имеет, насилует русскую балерину или убивает инженера, который попытался умничать, городя, чего не попадя о возможном обвале в шахте.
Он на это мог ответить примерно так
- «Люди говоришь погибнут, так оно будет только ведь лучше.
На несколько врагов меньше станет, а ты так прямо сейчас сдохнешь».
А все, потому что всей своей мелкой душой он был враг всему разумному, и был призван его подавлять, а ведь отчасти именно благодаря пьесам Чехова и обрела силу данная рать.
А если кто в итоге и стал в итоге ломовой лошадью так - это простой человек, а лентяи не перевелись, их даже больше стало!

51
Конечно, все дело не в одних только пьесах гениального Чехова вполне так хватало и других немаловажных факторов.
Может и впрямь творчества титанов российской литературы было бы явно на то недостаточно, чтобы так вот совсем уж запросто обрушить лавину интернациональной дикости на головы всей власть предержащей когорты?
А все ж таки весьма непреложным остается факт, что все три классика общемировой литературы действительно помешали появиться на свет Божий другим не менее чем они (а может и более) великим классикам последующего века, что между тем вполне могли их затмить, а то и вовсе нивелировать в общемировом масштабе.

52
Однако ж люди (чьи фамилии по большей части остались совершенно неизвестными) были стерты с лица земли большевиками, то есть в сущности теми самыми выродками рода людского коим может так статься без Достоевского, Чехова и Льва Толстого власть в руки так бы и не далась.
Именно эти люди и опоили свой народ лютостью по достижению несбыточных мечтаний без коренной перемены всех психологических установок и прежде всего вовсе не в семейном, а куда так поважнее в большом и воистину общественном кругу.
Учителем мерзких политических смутьянов можно ж стать, в том числе и во всем им, противопоставляя свои жизненные принципы, как, кстати, и громогласно предупреждая общество об их потенциальной опасности.
Вот, что пишет историк Радзинский в его книге «Господи... спаси и усмири Россию. Николай II: жизнь и смерть».
Из письма Л.Шмидт (Владивосток):
«В журнале "30 дней" (№ 1, 1934 год) Бонч-Бруевич вспоминает слова молодого Ленина, который восторгался удачным ответом революционера Нечаева - главного героя "Бесов" Достоевского...
На вопрос: "Кого надо уничтожить из царствующего дома?" - Нечаев дал точный ответ: "Всю Большую Ектению" (молитва за царствующий дом - с перечислением всех его членов. - Авт.).
"Да, весь дом Романовых, ведь это же просто, до гениальности!" - восторгался Нечаевым Ленин.
"Титан революции", "один из пламенных революционеров" - называл его Ильич».

53
Как уже было сказано выше, весьма трудно переоценить выведенную Достоевским формулу будущего правления российским государством, он во многом определил и предвосхитил, все, то к чему еще надо будет затем стремиться его последующим грядущим поработителям.
Конечно, он всего-то хотел предупредить общество о надвигающейся и грозящей ему в будущем серьезной опасности, но сам-то он был одержим бесом, диктовавшим ему свои правила написания романа о бесах.
У всех, кто скликает людей, грозя им грядущим концом, есть полномочия, как от Бога, да так вот и от Сатаны.
Да и его собственная личность, тоже естественно накладывает неизгладимый след на изрекаемые пророком пророчества о скорой грядущей погибели.

54
Достоевский играл в войну с тенями и в этой игре он все время менялся ролями, то он был Фаустом, то Мефистофелем, но пророком от добра и света он мог бы стать однако ж того не смог или не захотел, увлекшись еще в молодости идеалистическими воззрениями, а именно из-за них люди и были изгнаны из рая.
За так сказать несанкционированное Господом мичуринство в вопросах добра и зла.
Так оно, по меньшей мере, по нашим о том представлениям.
Достоевский рвался в бой, с нечистой силой провозглашая ее лозунги и размахивая ее флагами в надежде его же остановить, дабы ниспровергнуть обратно в ад.
Эдвард Радзинский в его книге «Александр II - Жизнь, любовь, смерть» пишет нечто весьма сходное с собственными мыслями автора на этот счет.
«И потому Достоевский взял эпиграфом к роману евангельскую притчу о бесах, по велению Иисуса покинувших человека и вселившихся в свиней.
И Достоевский пишет в письме к поэту Майкову бесы вышли из русского человека и вошли в стадо свиней, то есть в Нечаевых Серно-Соловьевичей и прочее, те потонули или потонут, наверное, а исцелившийся человек, из которого вышли бесы, сидит у ног Иисуса, так и должно было быть, но так не будет. Ошибся великий пророк. В дальнейшем все случится с точностью до наоборот, как он предсказал в романе, но не в эпиграфе.
Вся будущая история будущего революционного движения будет прорастать Нечаевщиной, ибо Нечаев оставил главное наследство.
И вскоре нечаевщина начнет завоевывать русскую молодежь. Пройдет всего несколько лет и негодовавшие читатели бесов увидят воочию русский террор, рожденный чистейшим сердцем. Бесу Нечаеву будет принадлежать грядущий двадцатый век в России, и победа большевизма станет его победой. В большевистской России люди с ужасом будут читать "Бесов" и монолог Петра Верховенского, то бишь Нечаева об обществе, которое он создаст после революции.
"Каждый член общества смотрит один за другим и обязан доносить... Все рабы и в рабстве равны… первым делом понижается уровень образования, наук и талантов. Высокий уровень науки, талантов доступен только высшим способностям, не надо высших способностей… Высшие способности всегда захватывали власть и были деспотами... их изгоняют или казнят. Цицерону отрезывается язык, Копернику выкалывают глаза, Шекспир побивается каменьями…»

И призыв главного теоретика большевиков Бухарина об организованном понижении культуры... и высылка знаменитых философов... и равенство в рабстве... и всеобщие доносы... все случилось. Большевики усердно претворяли в жизнь роман Достоевского. И в советской России в 1920ых годах родится анекдот, Большевики поставили памятник Достоевскому и на пьедестале кто-то написал "Федору Достоевскому от благодарных бесов"».

55
А всему ж между тем можно отыскать истоки в этом навеки вечные бессмертном романе вот тому лишь один очень малый, да удалый пример.
«- Я говорил шепотом и в углу, ему на ухо, как могли вы узнать? - сообразил вдруг Толкаченко. - Я там сидел под столом. Не беспокойтесь, господа, я все ваши шаги знаю. Вы ехидно улыбаетесь, господин Липутин? А я знаю, например, что вы четвертого дня исщипали вашу супругу, в полночь, в вашей спальне, ложась спать. Липутин разинул рот и побледнел. (Потом стало известно, что он о подвиге Липутина узнал от Агафьи, Липутинской служанки, которой с самого начала платил деньги за шпионство, о чем только после разъяснилось)».

Чего-то автору все это очень даже так напоминает, ах да всезнающие око, ухо и собачий нос всесильного КГБ.
Тоже, небось, большевики у гениального писателя о великом негласном надзоре все это загодя так повычитали?!
Да и с чего бы это коммунистам не быть благодарным Федору Достоевскому, когда он вполне так конкретизировал и тщательнейшим образом обосновал все последующие тезисы их политического правления?

56
Им всего-то что оставалось, так это отбросить все абсурдное и нежизнеспособное, и вот оно уже само собой для них выложено прямо-таки на блюдечке!
Но может все еще могло пойти хоть сколько-нибудь и вправду иначе?
Поставили б страну на попа как-то не так уж совсем грубо или может быть хоть сколько-нибудь целесообразнее вот и вышел бы тогда подлинный рай вместо великого горя и гигантского зла.
Однако вот воистину гениальный стратег Наполеон привел в своих мемуарах весьма замечательную восточную поговорку
«Как и положено во времена великих событий, сильного зарежут, слабого удавят, а ничтожество сделают своим предводителем" — эту пословицу я услышал в Египте».

57
А как же собственно это могло бы быть по-другому?
Ведь этот мир руководим бесами амбиций, а не практическим разумом естественных логических построений.

Так что как не трудись, указывая перстом в светлое будущее, а все равно его там нет, поскольку добраться до него можно только медленным и крайне осторожным шагом, переступая ногами, а, не толкаясь и теснясь, устремившись туда сразу всем бездумным кагалом.

58
А между тем именно к этому и толкает людей литературная братия, состоящая из всяких надутых мыслителей и благожелателей рода людского, вещающих о великом рае будущих благ после свержения ненавистной народу тирании.
Вообще любое высокохудожественное и массово доступное описание, каких-либо событий, придает сил любому общественному процессу абсолютно неважно, полезному или же вредному.
Однако все что ведет к деградации общечеловеческих ценностей, всегда куда получше усваивается человеческим обществом, чем какие бы то ни было до чего занудные нотации о чем-то действительно благом и прекрасном.

59
Такие уж кем-то более чем излишне прямолинейно промямленные нотации зачастую остаются совершенно же неудобоваримыми, а значит и бесполезными, в смысле духовного усовершенствования всего общественного организма.
Зато от всего, что ему крайне неприятно человек благодаря литературе открещивается с самой превеликой радостью.
Лев Толстой вместо того чтобы боготворить армию пытался в мыслях своих переиначить все мироздание таким несуразном образом, дабы воссияла звезда всеобщего счастья и любви к ближнему.
Он всецело дискредитировал армию, а от того добра никакого не было, а вышло-то одно только явственно великое зло.
Вот конкретный пример его мышления, вырванный не с мясом из его «Севастопольских рассказов».
«Лица и звук голосов их имели серьезное, почти печальное выражение, как будто потери вчерашнего дня сильно трогали и огорчали каждого, но, сказать по правде, так как никто из них не потерял очень близкого человека (да и бывают ли в военном быту очень близкие люди?), это выражение печали было выражение официальное, которое они только считали обязанностью выказывать. Напротив, Калугин и полковник были бы готовы каждый день видеть такое дело, с тем, чтобы только каждый раз получать золотую саблю и генерал-майора, несмотря на то, что они были прекрасные люди. Я люблю, когда называют извергом какого-нибудь завоевателя, для своего честолюбия губящего миллионы. Да спросите по совести прапорщика Петрушова и подпоручика Антонова и т. д., всякий из них маленький Наполеон, маленький изверг и сейчас готов затеять сражение, убить человек сотню для того только, чтоб получить лишнюю звездочку или треть жалованья».

А между тем для своего времени все это было более чем неправда!
Но ведь именно благодаря стараниям Льва Толстого и вышли в главные чины армии те, кому просто не можилось, думать о том хоть сколько-нибудь и вправду иначе, поскольку так вот и были они изнутри сотканы из одних так сказать более чем скотских амбиций.

60
Василий Гроссман в его книге «Жизнь и судьба» изрядно проехался «гусеницами танка» по всяким любителям всяческих незамедлительных наступлений…
И откуда ж им было вообще взяться?
Ясное дело, что создавая воображаемые принципы мнимого зла, всецело воплощаешь его в реальную будущую действительность, если кому-то то так действительно окажется нужно…
Да и вообще во имя чьего-либо добра надо ли так уж усердно разрушать что-либо устоявшееся веками, расшатывая все его могучие основы?
Так ведь только еще более усугубишь существующую на сегодня и без того уже не слишком-то благополучную ситуацию.

61
Однако Лев Толстой и ему подобные сидели пред старым, вконец уже им опостылевшим «раскидистым пнем всей старой жизни» и только о том лишь мечтали, как бы это им его взять, да к чертовой матери навсегда же выкорчевать.
Однако ж о чем и мысли-то они не допускали, так это о том, что им по силам только лишь загубить одну вот свежую поросль, ну а пень он им и вовсе не по зубам.
Чтобы его выкорчевать, надо было уничтожить все человечество, ну а затем воссоздать его в новом, неком более светлом облике.
И кто-то ж именно это явно себе и задумал, да все-таки просчитался, а главное, что осуществить такое «великое дело» смогут лишь те, кто повернут оглобли к старому примитивному житью-бытию.

62
И ведь все эти беглые поиски чего-то действительно нового и ненаглядно светлого в их устах всего-то гнилая колода дремотного духа разинутой пасти мечтательной демагогии…
Она сеет ненависть, проливая народную кровь во имя великих идеалов, а значит совершенно безжалостно и бесповоротно отвернувшись от конкретных людей.
И сколь уж незамедлительно светлые мечты о ближайшем же будущем перерождаются в самые темные свойства пережитого ранее обыденного бытия.
Вот и вырезанные из-за их явного неудобства пара строчек из произведения донского атамана, самое наглядное тому доказательство.
Только вот в аудиокнигу ее все-таки не «постеснялись» как-нибудь тиснуть.
Вот она в конце цитаты.
Генерал Краснов «На внутреннем фронте»
«- Вы - генерал Краснов? - обратился штатский ко мне.
- Да, я генерал Краснов, - отвечал я, продолжая лежать. - А вам что от меня нужно?
- Господин комиссар просит вас немедленно прибыть к нему для допроса, - отвечал он.
- Странный способ приглашать для допроса генералов вваливаясь к ним с вооруженной командой и наводя панику на несчастных хозяев - сказал я.
- ТАК ДЕЛАЛИ ПРИ ЦАРСКОМ РЕЖИМЕ - ВЫЗЫВАЮЩЕ ОТВЕТИЛ МНЕ - МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК.
ВЕРОЯТНО ВЫ ДЛЯ ТОГО И СВЕРГАЛИ ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА, ЧТОБЫ ПОВТОРЯТЬ ВСЕ ТЕМНЫЕ СТОРОНЫ ЕГО ЦАРСТОВАНИЯ - СКАЗАЛ Я».
(Выделено для наглядности)

Но это еще мягко сказано: революция была призвана повторить все то самое темное, что когда-либо знавало все человечество в целом.
Но пожелания, однако, были естественно, что самыми наиблагими.
Однако ж их действительное осуществление на практике должно было пойти мирным, а вовсе не воинственным путем.
Интеллигенция была вполне способна подать народу в этом смысле самый гуманный и всеблагой пример, и именно так он и должен был быть всецело усвоен, то есть не напрямую через чтение книг, а самым косвенным путем тех самых взаимоотношений (пускай и мелких) с самой читающей публикой.

63
И все же самая главная и самая глубокая рытвина на челе цивилизации - это благостность и величавость зла, что столь нередко легко захватывает в плен умы, отвернувшиеся от веры в Создателя всего сущего.
Возможно, что некогда атеизм примет свои вполне законченные научные формы и все мы, истово верящие в Бога попросту совершенно неправы.
Однако в конце 19 начале 20 века, сбросив с себя цепи опостылевшей веры, молодые люди сколь уж неистово уверовали в то, что они могут в одночасье изменить весь окружающий их мир.
Им так оно вдруг показалось, что буквально все в нем устроено крайне небрежно и неказисто, и они его вмиг перекроят, по собственному на то разумению, сделав его не только лучше, но и куда разумнее.

64
И Федора Достоевского, тоже между тем кидало из стороны в сторону в течение всей его весьма нелегкой жизни, а ведь весьма резкие переходы от одного к другому подразумевают внутреннюю аморфность и фанатизм.
В принципе, то была проблема всех русских писателей 19 столетия, а не одного только Достоевского, но в нем-то этот жуткий маятник качался с максимальной амплитудой.
Разумеется, что тут сказались тяготы его нелегкого существования связанные не только с тюрьмой, но и с его патологической страстью к рулетке.
Его творчество проникнуто тьмой душевных мытарств, что нисколько не являлось наилучшей микстурой отравленному всевозможными противоречиями обществу.

Намерения его, конечно же, были всегда чисты и прекрасны, но вовсе не они, в конечном счете, определяют судьбу каких-либо больших и светлых начинаний.
То, что и вправду может дать нам другую, несколько более сносную жизнь так это один лишь вовремя проявленный здравый рассудок.
А его-то как раз вот и не хватает во времена осуществления задуманного в грезах того же самого иного бытия, а в особенности если оно так уж отлично от всего этого нашего обыденного, скотского существования.

65
Вот точно также оно вышло и со всем известным фильмом «Семнадцать Мгновений Весны».
Фильм, этот был создан, чтобы прославить советскую разведку, а вышло-то с точностью до наоборот!
Автор так, к примеру, глубоко ведь в том убежден, что без этой серо-коричневой многосерийной эпопеи неонацистские организации сегодняшней России не досчитались бы в своих рядах более трети своих теперешних членов.
Он и вовсе-то не имел в виду сравнивать творчество Достоевского с какой-то довольно-таки банальной, а местами и глупой советской лентой!
Правда речь тут идет только лишь о сценарии, а не об игре хороших актеров.
Но последствия-то они довольно-таки схожи!
Хотели добра, а вышло зло причем во всеобъемлющем, великом смысле.
Вот как оно выходит, когда на благодатную почву наивности (от отсутствия всякой истинно образованной культуры) сеются семена чужого, как зачастую и совершенно излишнего неприятия всех нас всю жизнь окружающей, давно так самой собою сложившейся, как-никак просуществовавшей столетиями, беспардонно пасторальной действительности.

66
А народ для своей душевной целостности должен иметь на всех одно духовное наследие, а потому великий Пушкин – это воистину русский поэт и его не зря делали прозаичным классиком, отметая всю его великую страстность.
Вот кто ж это вообще решил, что лучшие его строчки он написал в блокнот заезжей графине, в то самое время, когда он был неистово и безумно влюблен в свою Натали?
Натужная прекрасность это ведь не утоленная страстность.

Да вот и страсть к уничтожению зловредных проявлений окаянной, невзрачной действительности она, конечно же, куда поважнее светлых проявлений любви между мужчиной и женщиной.
Некрасов, этот поэт тоски, обреченности и неволи вот возродил же он своими виршами старую опричнину Ивана четвертого…
Да и тот вот далекий (думами своими) от России Лев Толстой, когда ж он боролся с хитростью управляющих поместьями, интересно было бы знать, он хоть как-то понимал, откуда она собственно берет свои воистину подлинные корни?

Ведь ясно как Божий день, что ее естественное происхождение брало свое начало от той же европейской культуры.
Из чего вполне следует, что, раз уж кто-то всеми силами своими толкал Россию на вполне схожий путь развития, то тем самым он создавал все условия для продолжения французской революции на русской земле.
И первыми в этом деле были самые ярые во всей Европе представители русского либерализма.

67
И дело тут вовсе не в том, что некоторые весьма ограниченные личности слишком уж много начитались классиков французской литературы, а прежде всего в том, что в той прежней России все французское прививалось самим образом жизни, как и идейной мысли, грузно оседая в умах российской аристократии и творческой интеллигенции.
Зыбучая, сыпучая и шипучая через край видимость, скрывающая истинную подноготную некрасивых вещей, в древней Европе существовала еще со времен императора Августа, а на Русь она заявилась вместе с ее великим культурным просвещением.
А вот тут-то она и слилась в некое единое целое с азиатской хитростью, поскольку так уж оно вышло, что все добрые и благие намерения явились одним лишь урчащим в пустом желудке фактором, раздражающим, а вовсе не исцеляющими страдающую всевозможными застарелыми болячками - плоть общества.
Вот тому конкретный пример из «Войны и Мира» графа Толстого.
«Главноуправляющий, считавший все затеи молодого графа почти безумством, невыгодой для себя, для него, для крестьян - сделал уступки. Продолжать дело освобождения представляя невозможным, он распорядился постройкой во всех
имениях больших зданий школ, больниц и приютов; для приезда барина везде приготовил встречи, не пышно-торжественные, которые, он знал, не понравятся Пьеру, но именно такие религиозно-благодарственные, с образами и хлебом-солью, именно такие, которые, как он понимал барина, должны были подействовать на графа и обмануть его.
Южная весна, покойное, быстрое путешествие в венской коляске и уединение дороги радостно действовали на Пьера. Именья, в которых он не бывал еще, были - одно живописнее другого; народ везде представлялся благоденствующим и трогательно-благодарным за сделанные ему благодеяния.
Везде были встречи, которые, хотя и приводили в смущение Пьера, но в глубине души его вызывали радостное чувство. В одном месте мужики подносили ему хлеб-соль и образ Петра и Павла, и просили позволения в честь его ангела
Петра и Павла, в знак любви и благодарности за сделанные им благодеяния, воздвигнуть на свой счет новый придел в церкви. В другом месте его встретили женщины с грудными детьми, благодаря его за избавление от тяжелых работ. В
третьем именьи его встречал священник с крестом, окруженный детьми, которых он по милостям графа обучал грамоте и религии. Во всех имениях Пьер видел своими глазами по одному плану воздвигавшиеся и воздвигнутые уже каменные
здания больниц, школ, богаделен, которые должны были быть, в скором времени, открыты. Везде Пьер видел отчеты управляющих о барщинских работах, уменьшенных против прежнего, и слышал за то трогательные благодарения депутаций крестьян в синих кафтанах.
Пьер только не знал того, что там, где ему подносили хлеб-соль и строили придел Петра и Павла, было торговое село и ярмарка в Петров день, что придел уже строился давно богачами-мужиками села, теми, которые явились к нему, а что девять десятых мужиков этого села были в величайшем разорении.
Он не знал, что вследствие того, что перестали по его приказу посылать ребятниц-женщин с грудными детьми на барщину, эти самые ребятницы тем труднейшую работу несли на своей половине. Он не знал, что священник, встретивший его с крестом, отягощал мужиков своими поборами, и что собранные к нему ученики со слезами были отдаваемы ему, и за большие деньги были откупаемы родителями. Он не знал, что каменные, по плану, здания воздвигались своими рабочими и увеличили барщину крестьян, уменьшенную только на бумаге. Он не знал, что там, где управляющий указывал ему по книге на уменьшение по его воле оброка на одну треть, была наполовину прибавлена барщинная повинность. И потому Пьер был восхищен своим путешествием по именьям, и вполне возвратился к тому филантропическому настроению, в котором он выехал из Петербурга, и писал восторженные письма своему наставнику-брату, как он называл великого мастера.
"Как легко, как мало усилия нужно, чтобы сделать так много добра, думал Пьер, и как мало мы об этом заботимся!"
Он счастлив был выказываемой ему благодарностью, но стыдился, принимая ее. Эта благодарность напоминала ему, насколько он еще больше бы был в состоянии сделать для этих простых, добрых людей.
Главноуправляющий, весьма глупый и хитрый человек, совершенно понимая умного и наивного графа, и играя им, как игрушкой, увидав действие, произведенное на Пьера приготовленными приемами, решительнее обратился к нему с доводами о невозможности и, главное, ненужности освобождения крестьян, которые и без того были совершенно счастливы.
Пьер втайне своей души соглашался с управляющим в том, что трудно было представить себе людей, более счастливых, и что Бог знает, что ожидало их на воле; но Пьер, хотя и неохотно, настаивал на том, что он считал справедливым. Управляющий обещал употребить все силы для исполнения воли графа, ясно понимая, что граф никогда не будет в состоянии проверить его не только в том, употреблены ли все меры для продажи лесов и имений, для выкупа из Совета, но и никогда вероятно не спросит и не узнает о том, как построенные здания стоят пустыми и крестьяне продолжают давать работой и деньгами все то, что они дают у других, т. е. все, что они могут давать».

68
Однако что есть, то есть Лев Николаевич в «Войне и мире» пока еще явно не берет быка за рога, решительно и отважно о том, утверждая, что собственности вообще не должно быть так уж много в одних только руках.
Его душу на тот момент гнетет лишь одно бесправие и скотское состояние…
А вот затем его герой богач Пьер Безухов попадает в плен к французам и познает на своей собственной шкуре, что такое нужда и бескормица, а заодно и понимает великий разум русского народа, вот так вплотную с ним соприкоснувшись.
Все было бы прекрасно, если б только не бич всякого прекраснодушия голая правда, а она зачастую большущая потаскуха и от нее разит кислым как от пустой винной бочки.
Может кто-то спросит, а почему? Ну так, на этот вопрос автор может ответить примерно так, да потому что правда должна быть одета во все сопровождающие ее жизненные обстоятельства и подана в легко удобоваримом виде, а иначе она просто осядет камнем в желудке и все, а уж в особенности так ему и быть, коли тому, кто ее преподнес, верят буквально-таки аксиоматично.
Именно так оно и было с Львом Толстым.

69
Никаких конкретных решений вопроса угнетения крестьянства он и вовсе-то не предлагал, а только лишь кривил губы и морщил лоб, теша свой разум кривобокими мыслями о том, как бы это ему получше осуществить «Евангелие» на русской земле.
А вот если б он как, то автору подсказывает его неевропейский ум, всерьез бы подумал, как же именно повсюду разослать своих верных людей, тех, кто будет высматривать, вынюхивать и докладывать, как это оно все в действительности-то обстоит на самом деле, а не по докладам с мест, то вот тогда, в случае, кабы это и вправду использовалось во одно только общественное, а не сугубо личное благо, оно б и возымело свое верное действие, а так от начатых сверху преобразований не раз на Руси взрывался общественный котел.

70
Правда речь тут может идти только об общественной, а вовсе не о личной жизни.
Вот как видел этот аспект гений дореволюционной общественной жизни Петр Аркадьевич Столыпин.
«Речь П. А. Столыпина, произнесенная в Государственной думе 16 ноября 1907 года в ответ на выступление члена Государственной думы В. Маклакова»

«Тут говорили о политической деятельности служащих, говорили о том, что нужна беспартийность, что нельзя вносить партийность в эту деятельность. Я скажу, что правительство, сильное правительство должно на местах иметь исполнителей испытанных, которые являются его руками, его ушами, его глазами. И никогда ни одно правительство не совершит ни одной работы, не только репрессивной, но и созидательной, если не будет иметь в своих руках совершенный аппарат исполнительной власти».

71
Именно такой подход к делу Николай и вовсе не тот, что Второй, а как раз таки тот, что Гоголь, собственно ведь и предлагал.
Его «Ревизор» будучи осуществлен на практике, свою миссию обязательно полностью бы выполнил!
Но его голос оказался гласом вопиющего в пустыне!
А ведь если что-то и предпринималось так только явно и гласно, а не тайно как того требуют азиатские российские условия.
Вот его слова из его бессмертных «Мертвых душ»
«Бьет себя по лбу недогадливый проситель и бранит на чем свет стоит новый порядок вещей, преследование взяток и вежливые, облагороженные обращения чиновников. Прежде было знаешь, по крайней мере, что делать: принес правителю дел красную, да и дело в шляпе, а теперь по беленькой, да еще неделю провозишься, пока догадаешься; черт бы побрал бескорыстие и чиновное благородство! Проситель, конечно, прав, но зато теперь нет взяточников: все правители дел честнейшие и благороднейшие люди, секретари только да писаря мошенники».

Вот это ж надо было этак мусор под пыльный ковер весь сметать!
А в это время и создавать то, что так уж действительно было необходимо для благополучного существования империи, да только для иных исключительно политических нужд.

72
Тайная полиция, потратив четверть своего рьяного рвения на выявление бесчинств местной администрации, смогла б обеспечить в стране во всем безупречный порядок.
Ведь без явного примера сверху российская чернь не смогла б иметь таких привычек к воровству, пьянству, выставляемому напоказ разврату и разгулу.
Причиной тому была алчная и развращенная беззаконием власть, а вовсе не природные задатки русского человека.
И кстати всякий призыв к бунту толпой во все времена вполне однозначно воспринимался как сущая благодать даденной барской свободы от всякого закона и морали, а вот потому народ и принимался крушить все и вся.
Причем легче-то всего было бы натравить народ именно на тех, в ком чувствовалась некая явная чужеродность…

73
Евреи они ведь считались злодеями «христопродавцами» то есть как по вере, да так и в чисто социальном плане, а вот затем то и было весьма умело использовано царским правительством ради защиты его собственнических личных интересов.
Оно ж разом убивало двух зайцев, и народ усмиряло и евреев прищучивало, а уж как было что тем, что другим, да и самим-то собой очень уж даже довольно.
Естественно, что это вовсе не было его личным изобретением, а приплыло этакое «заморское диво» с попутным ветром из той самой просвещенной Европы, где подобная практика осуществлялась повсеместно в течение всего позднего средневековья.
Правда, там не было такой жуткой жестокости, евреев попросту изгоняли, убивали редко, но это объяснялось одной только строгой позицией церкви, а не вящей добротой простых прихожан.

74
В России метод изгнания евреев применялся гораздо менее широко, чем то было в Европе и официальных сожжений на больших кострах Талмуда, как и евреев еретиков, насильно обращенных в христианство, тоже никто не устраивал, а имевшие место погромы подавались миру под соусом бесчинств простого народа ненавидящего иудеев.
А все же главенствующая цель в «науськивании» черносотенцев на беззащитных евреев заключалась в том самом неистовом стремлении повыпустить бы пар из котла народного гнева, а потому тогдашние погромы и являли собой «прививку» от всех возможных социальных потрясений.
Однако в конечном итоге, они ведь и оказались впрыскиванием яда в тело русского общества, так как евреи толпой ринулись в революцию, и это, по крайней мере, отчасти предопределило судьбу империи.

Естественно, что хватало и других вполне закономерных причин таких, например, как всеобъемлющая полнейшая сохранность всех феодальных черт старого мира в том уже более чем обновленном светском обществе, насквозь пропитанном светлыми мыслями о том сколь недалеком и славном грядущем, в котором попросту не останется ни господ и рабов.

75
Однако последующий век он только-то конденсировал в себе все недостатки прошлых времен.
Так, что вовсе уж зря Виктор Гюго так распинает окружающую его невзрачную действительность в будущем, она окажется, куда только хуже…
Виктор Гюго «Отверженные»
«Да, просвещение! Свет! Свет! Все исходит из света и к нему возвращается. Граждане! Девятнадцатый век велик, но двадцатый будет счастливым веком. Не будет ничего общего с прошлым. Не придется опасаться, как теперь, завоеваний, захватов, вторжений, соперничества вооруженных наций, перерыва в развитии цивилизации, зависящего от брака в королевской семье, от рождения наследника в династии тиранов; не будет раздела народов конгрессом, расчленения, вызванного крушением династии, борьбы двух религий, столкнувшихся лбами, будто два адских козла на мостике бесконечности. Не будет больше голода, угнетения, проституции от нужды, нищеты от безработицы, ни эшафота, ни кинжала, ни войн, ни случайного разбоя в чаще происшествий. Я мог бы сказать, пожалуй: не будет и самих происшествий. Настанет всеобщее счастье».

76
Просвещение, когда оно бездушно и серо или же мечтательно отдалено от всей окружающей нас действительности заменяет все элементарные чувства некой всеобщей потребностью, чем-то весьма значительным, оттесняющим все мелкое и до чего ж незначительное…
А вот поэтому человечество и переживает нынче такой глубокий кризис всей своей прежней (все еще тяжким грузом на ней весящей) истории, которая между тем может вообще закончиться, если конечно разумное, вечное доброе не возьмет вверх, причем весьма ненасильственным путем.
Могло ли бы быть иначе?
Нисколько!
Да оно и понятно! Поскольку не жизнь в целом переменилась, а одно только новейшее техническое оснащение позволило, куда большее проникновение вглубь человеческого сознания.
И хуже всего досталось именно России, поскольку как раз таки, у ее народа имелась полнейшая несовместимость между ее, витающей в розовых облаках интеллигенцией и вечно прозябающим в житейской суете забитым и униженным обывателем.
Франция вовсе не была таковой, в этакой-то степени расхождения жизненных путей взаимоисключающих всякую возможность встречи и взаимопонимания различных слоев общества.
Именно это-то и создало ту страшную щель, сквозь которую можно было втиснуть острие кинжала массового террора».

77
И нет ничего непонятного в том, как это просто было сделать, поскольку есть ОН вполне естественный процесс отпочкования высшей расы патрициев от низшей расы плебеев и процесс этот шел повсеместно, а не только в России.
То была вполне естественная часть всякого пошагового развития уже на данный момент несколько прежней, нынче-то привставшей с колен излишне вычурно культурной цивилизации.
Однако как прежде, все кому доступны культура, в ее не примитивно-массовом плане считают себя избранными, возвышенными духовно и на низшие существа смотрят несколько свысока.
При этом так ведь оно выходит, что раз уж цивилизация приучает толпу к «храпу», «поросячьему визгу» а также и умилению пред мелкими всевозможными страстишками, то в связи с этим и получается, что народ делается черствым друг к другу, любит уткнуться носом в ящик вместо того чтобы судачить о жизни общаясь промеж собой.

78
А между тем ранее - это было как-то совсем же не так, однако новые, славные веяния цивилизации обратили в прах старые устоявшиеся традиции вековой культуры.
Конечно, ранее в крепостном просто не видели человеческое существо, а одно лишь движимое имущество, использовали как грубую физическую силу, а теперь в век машин, в нем всего-то пропала всякая прежняя нужда.
А из этого следует, что оказался он новым заправилам общества вроде как уже и вовсе-то совсем не нужен, как некая индивидуальность отдельная от всякого производственного процесса личность.

79
Это ж в старые добрые времена, он был весь душой и телом хозяйской собственностью, и с ним вполне сообразно этому обращались.
Причем именно в этом-то и была суть холопского житья, быть никем и ничем, душами холопов торговали в точности как скотом и вели себя с ними более чем вполне тому соответственно.
В новые времена вовсе не стало хоть сколько-нибудь действительно лучше, а только-то изменились сами критерии использования людей.
Однако они оказались в кабале, куда похуже прежней, зато вот без всякой прежней веками устоявшейся определенности.
Именно поэтому бывшим крепостным и захотелось подыскать себе другого (лучшего) хозяина, поскольку сложившиеся веками всегда соблазнительнее нового весьма трудного для низменного восприятия простого обывателя, а тем паче, если его никто и не пытался перевоспитывать при помощи вполне доступного ему искусства.

80
Одним из наиважнейших аспектов способствующих перерождению общества в некое новое способно было быть одно лишь поднятие общего уровня культуры, путем большего уровня образования у населения в целом.
Но это бы подорвало средневековые обычаи правления той старой Россией, а вот этого никому так уж оно не хотелось, причем, в том числе и душке Льву Толстому.

Существующее положение вещей очень даже многих на тот момент вполне так устраивало, поскольку являло собой чистый облик донельзя нечистоплотной державы утопающей в море великой коррупции.

81
Это ничего существенного вовсе не говорит о самом народе, так как очень многое зависит не от прямых его человеческих качеств, а от сложившихся веками устоев, которые в свою очередь проистекают от великого множества исторических процессов, а не только оттого, чего там, у Джона или Ивана в голове.
Так что не стоит принимать ту фразу, что ниже за проявление некого русофобства.
Бесправие в российском обществе было абсолютным, как и российский деспотизм.

И вот затаенная злоба на жизнь она и толкала к бунту, потому что любые перемены были благостны для холопа, которого просто не ставили ни во что, а протестовать запрещали вовсе.
В таких условиях всякий горлопан, вполне так по-деловому умеющий нагнетать самые адские страсти, становился буквально-таки пророком и витязем высшей правды!
Сила ума посреди российского невежества ценилась весьма мало и целиком зависела от меры страстности и самоубежденности в речах, а не в логических построениях как таковых.

82
Зло умеет весело качать права своими разнузданными эмоциями, буквально-таки прущими из него наружу буйством диких инстинктов.
И на это покупается не одна только невежественная толпа, но и живущая духом книг интеллигенция, потому что проникновенный пафос в ее близоруких глазах оказывается всеобъемлющим смыслом восприятия всей окружающей нас действительности.
И вот тогда и становится возможен внезапный поворот истории в некое новое русло за счет одних лишь магических слов, которые каждый обязательно воспримет по своему, однако окажутся они весьма могучим стимулом к действиям невозможным без околдованности развитых умов колебаниями воздуха создающих красивые иллюзии о быстром переустройстве всей имеющейся общественной жизни.

Да ведь к тому же в это вплелись и всевозможные азиатские хитрости, выпестованные европейскими государственными мужами, которым всенепременно и вовсе ж не вдруг всамделишно захотелось повернуть оглобли к старым добрым временам, заставив народ «перебеситься» и самому надеть на себя прежнее его ярмо.

83
И все ж таки тогда зависело только-то оттого, а кто ж это окажется в некий определенный момент хитрее, да проворнее на службе у сатанинских сил, желающих взять да перевернуть весь этот мир буквально-таки вверх ногами.
Необходимостью поворота к стародавним допетровским временам в дореволюционной России стало обосновываться дело великой чести возведения на трон величественного тирана, что обрядит страну в старые добрые лапти, заткнув рот всем проклятым, до чего только ненавистным либералам.
Именно это и было делом многочисленных сторонников такого рода перемен в российской общественной жизни.
Однако православное христианство вовсе не та религия, которую было б столь легко оседлать для этой «всеблагой цели», как то успешно проделал Аятолла Хомейни в Иране, но попытка то была.

А может именно за этим в марте 1917 года и был разом выпущен на свободу целый сонм отпетых уголовников?
Автору так оно кажется, что их еще вполне осознанно отбирали во имя этой весьма немаловажной миссии, а ведь действительно криминогенная обстановка в городе Петрограде накалилась до самого предела.

84
Однако ж империю, это никак уже не спасло, а только еще наоборот она от этого только больше стала трещать буквально-таки по швам.
А тут еще Керенский с его вислоухими задоначальниками и без того деморализованную ее внутренними настроениями армию в единый миг до самого полного развала довел.
А нет армии, нет и страны.
Вот как об этом пишет Деникин в его книге «Очерки русской смуты».
«Военные реформы начались с увольнения огромного числа командующих генералов - операция, получившая в военной среде трагишутливое название "избиения младенцев". Началось с разговора военного министра Гучкова и дежурного генерала Ставки Кондзеровского. По желанию Гучкова, Кондзеровский, на основании имевшегося материала, составил список старших начальников с краткими аттестационными отметками. Этот список, дополненный потом многими графами различными лицами, пользовавшимися доверием Гучкова, и послужил основанием для "избиения". В течение нескольких недель было уволено в резерв до полутораста старших начальников, в том числе 70 начальников пехотных и кавалерийских дивизий».

К этому надо б добавить мнение барона Врангеля изложенного в его «Записках»
«Первые шага Александра Ивановича Гучкова в роли военного министра ознаменовались массовой сменой старших начальников - одним взмахом пера были вычеркнуты из списков армии 143 старших начальника, взамен которых назначены новые, не считаясь со старшинством. Мера эта была глубоко ошибочна. Правда, среди уволенных было много людей недостойных и малоспособных, сплошь и рядом державшихся лишь оттого, что имели где-то руку, но, тем не менее, смена такого огромного количеств: начальников отдельных частей и высших войсковых соединений одновременно и замена их людьми чуждыми этим частям, да еще в столь ответственное время, не могли не отразиться на внутреннем порядке и боеспособности армии».

85
Всякий врач, когда он лечит гнойник, тщательно при этом выверяет каждый свой надрез, дабы не вышло еще хуже для его и без того уже обессиленного болезнью больного.
Но над российскими либералами верховодили книжные идеалы, а потому они применяли на практике совсем иные принципы.
А между тем ясно как день, что вырезая гниль из тела пациента, будто это гнилое яблоко, выпустишь немало здоровой крови, а также и повредишь весьма чувствительные нервные окончания, а тем лишь еще более ослабишь весь организм, то, что в конечном итоге откроет врата для любой маломальской инфекции пришедшей извне.

86
Однако нисколько не понимают того люди творящие добро для всех и каждого, только-то отравляя тоской по безоблачным прежним дням сердца совершенно равнодушных ко всем благим переменам в обществе обывателей.
Они их буквально подталкивают и принуждают распевать гимны светлым грядущим временам, которые между тем никогда не наступят без предшествующей им эры согласия, примирения и процветания.
Борьба же с прошлым только его всецело возрождает, крайне укрупняя все его зверские, самодурские и узурпаторские черты…
Все это находит свое вящее воплощение в лютом лике тех, кто боролся, а после победы лишь еще более яростно борется со всеми проявлениями безыдейной благорасположенности людей друг к другу…
И вдоволь насмотревшись на все последствия «демарша подлинной свободы» люди высоких лубочных идеалов с ними так вот затем и не расстаются…

Виктор Гюго «Девяносто третий год»
«У революции есть враг - старый мир, и она не знает милосердия в отношении его, точно так же как для хирурга гангрена - враг, и он не знает милосердия в отношении ее. Революция искореняет монархию в лице короля, аристократию в лице дворянина, деспотизм в лице солдата, суеверие в лице попа, варварство в лице судьи - словом, искореняет всю и всяческую тиранию в лице всех и всяческих тиранов. Операция страшная, но революция совершает ее твердой рукой. Ну, а если при том прихвачено немного и здорового мяса, спроси-ка на сей счет мнение нашего Бергава. Разве удаление злокачественной опухоли обходится без потери крови?
Разве не тушат пожара огнем? Кровь и огонь - необходимые и грозные предпосылки успеха. Хирург походит на мясника, целитель может иной раз показаться палачом. Революция свято выполняет свой роковой долг. Пусть она калечит, зато она спасает. А вы, вы просите у нее милосердия для вредоносных бацилл. Вы хотите, чтобы она щадила заразу? Она не склонит к вам слух.
Прошлое в ее руках. Она добьет его. Она делает глубокий надрез на теле цивилизации, чтобы открыть путь будущему здоровому человечеству. Вам больно?
Ничего не поделаешь. Сколько времени это продлится? Столько, сколько продлится операция. Зато вы останетесь в живых. Революция отсекает старый мир. И отсюда кровь, отсюда девяносто третий год»».

87
Вот-вот самодоказывающая себя безапелляционная демагогия…
А между тем тело больного общества от тела отдельного больного ни в чем таком существенном и вовсе-то не отличается, и тому и другому нужны покой и тишина, а
Вовсе не борьба за грядущее счастье и это именно то, что было столь уж архиважно вовремя принимать в самое пристальное внимание.
А все ж таки осенить такая простая мысль, могла лишь ту светлую голову, что была бы полностью свободна от литературных грез о мире, в котором (по чьим-то субъективным воззрениям) вовсе ж нет как нет такого плотного смешения добра и зла в этакий плотный комок, что его порой вообще невозможно отделить одно от другого.
Что из этого следует?
Только лишь, что усовершенствование общественной жизни есть процесс созидательный, а вовсе не разрушительный как это кажется некоторым.
Причем более всего рушиться именно под градом иногда так от всей их ярости почти нечленораздельных, негодующих слов.

88
И что ж в конечном итоге?
В результате почти бескровного дворцового переворота во главе российского государства оказались чистоплюи, чурающиеся от одного только вида пролитой ими крови во имя сохранения за собой устойчивой политической власти.
Зато уж плодить грязь и скотство во имя высшего пыла борьбы со всеми проявлениями человеческой низости, они умели буквально-таки как никто другой.
Интриги, помои на ближнего, попугайское зазубривание чужих слов было естественной частью сознания членов временного правительства, и оно было, прежде всего, интеллигентским, а буржуазным его (формально) сделали большевики, для того чтобы затем оказаться ему вполне естественным противовесом.
Вот пример логики вовсе не Временного, а куда скорее прежде всего беспутного правительства России взятое из «Записок» генерала Врангеля.
«Правительство не может допустить пролития русской крови", - ответил мне Самарин, - "если бы по приказанию Правительства была бы пролита русская кровь, то вся моральная сила правительства была бы утеряна в глазах народа».

89
Но народ - это вовсе не толпа, а много чего еще и простой народ нужно бы защищать от безумств толпы, а сделать это можно только проливая кровь, поскольку иного выбора тут попросту нет и быть его, попросту никак не может.
Но некоторым серым личностям, как и понятно, будет куда как получше, исподволь разрушать ту структуру, что была способна при случае к самым решительным реальным действиям.
Как то вполне всерьез видеться автору, главным устремлением в смещении высших военных военачальников было истое желание Керенского ослабить армию, дабы она не дай только Бог его все ж таки не свергла.
Даже на грани разверзшейся пропасти бессмысленные люди искренне от души действующие марионетки все также по-прежнему занимались бессовестными интригами.
Деникин в его «Очерках русской смуты» пишет об этом так.
«Генерал Алексеев, с неподдельной горечью, рассказывал печальную историю прегрешений, страданий и доблести былой армии, "слабой в технике, и сильной нравственным обликом и внутренней дисциплиной". Как она дошла до "светлых дней революции" и как потом в нее, "казавшуюся опасной для завоеваний революции, влили смертельный яд».

90
Керенский просто воспользовался революцией, а она вдоволь (сколько ей самой то было нужно) использовала его, искренне толкающий речи болтун на первых порах, он, ей был очень даже крайне необходим.
И понятно, что большие «европейские друзья России» в условиях российской ирреальности сделали ставку именно на такого слащавого и амбициозного говоруна.
Ну а потом они его спасли не как своего лучшего агента, а просто как Шурика из фильма «Кавказская пленница» им птичку стало жалко не более…
Можно как угодно относиться к этой личности, однако по описанию современников не годился Керенский в суперагенты, да суперагент на его номинальную должность был и не нужен.
Вот как описывает Керенского Генерал Краснов в его книге «На внутренним фронте» {в этой книге евреи упоминаются, а антисемитизмом и не пахнет}.
«Лицо со следами тяжелых бессонных ночей. Бледное, нездоровое, с больною кожей и опухшими красными глазами. Бритые усы и бритая борода, как у актера. Голова слишком большая по туловищу. Френч, галифе, сапоги с гетрами - все это делало его похожим на штатского, вырядившегося на воскресную прогулку верхом. Смотрит проницательно, прямо в глаза, будто ищет ответа в глубине души, а не в словах; фразы - короткие, повелительные. Не сомневается в том, что сказано, то и исполнено. Но чувствуется какой-то нервный надрыв, ненормальность. Несмотря на повелительность тона и умышленную резкость манер, несмотря на это "генерал", которое сыплется в конце каждого вопроса, - ничего величественного. Скорее - больное и жалкое. Как-то, на одном любительском спектакле, я слышал, как довольно талантливо молодой человек читал стихотворение Апухтина "Сумасшедший". Вот такая же повелительность была и в словах этого плотного, среднего роста человека, чуть рыжеватого, одетого в защитное, бегающего по гостиной между столиком с допитыми чашками кофе, угловатыми диванчиками и пуфами и вдруг останавливающегося против меня и дающего приказание или говорящего фразу, и казалось, что все это закончится безумным смехом, плачем, истерикой и дикими криками: "все васильки, красные, синие в поле!»...

91
Мнение Краснова продуманное и обоснованное, оно может быть принято поскольку во время смуты сами люди сплачиваются совсем не вокруг самого умного, а вокруг того кто лучше всех сумеет сориентироваться в смутной пасмурного времени…
А с этим лучше всего умеют справиться только лишь политические клоуны не имеющие никакого внутреннего стержня, а потому умеющие расшаркиваться буквально-таки перед каждым встречным и поперечным.
Ясное дело, что его как за ниточки будут дергать все кому только не лень.
И для того чтоб как следует закрепиться у горнила власти такому ходячему пугалу огородному надо было научиться все чужие ниточки обрезать, а самому сплести паутинку и все ее тенета у себя в руках сосредоточить.
Чего никак нельзя сделать, будучи всего лишь марионеткой в чужих руках.

92
Французская революционная деятельность в отличие от российской началась сама собой, это лишь потом ее оседлали предприимчивые англичане.
Тот, кто думает иначе может вслед за Николаем Стариковым обвинить владычицу морей Англию в том, что она, будучи на короткой ноге с Посейдоном утопила в своих пучинах весь доселе непобедимый испанский флот.
Другое дело, насколько ж быстро англичане поняли всю искрометность, заложенную революционным духом под пороховые погреба их извечной материковой соперницы Франции.
Так что все революционные события 19-20 столетий имеют под собой довольно-таки своеобразную подоплеку.
Виктор Гюго в его великом труде «Отверженные» лишь вскользь упоминает о главных «героях» всех последующих смут и мятежей в истории Европы.
«Время от времени появлялись люди „хорошо одетые, по виду буржуа“, „сеяли смуту“ и, держась „распорядителями“, пожимали руки самым главным, потом уходили. Они никогда не оставались больше десяти минут».
Конечно, зачем им было суетиться, им не следовало светиться, они тихо в тени делали свое дело - отрабатывая свой хлеб на службе английской короны.
Вот еще одно свидетельство Виктора Гюго на данный счет, в его романе «Отверженные» есть весьма явные намеки на некую организованную и хорошо обученную военному делу силу, властвующую над всем и задающую всему свой собственный мерный ход и темп.

«Говорили, что общество Друзей народа взяло на себя руководство восстанием в квартале Сент-Авуа. У человека, убитого на улице Понсо, как установили, обыскав его, был план Парижа.
В действительности мятежом правила какая-то неведомая стремительная сила, носившаяся в воздухе. Восстание, мгновенно построив баррикады одною рукою, другою захватило почти все сторожевые посты гарнизона. Меньше чем в три часа, подобно вспыхнувшей пороховой дорожке, повстанцы отбили и заняли на правом берегу Арсенал, мэрию на Королевской площади, все Маре, оружейный завод Попенкур, Галиот, Шато-д'О, все улицы возле рынков; на левом берегу – казармы Ветеранов, Сент-Пелажи, площадь Мобер, пороховой погреб Двух мельниц, все заставы. К пяти часам вечера они уже были хозяевами Бастилии, Ленжери, квартала Белые мантии; их разведчики вошли в соприкосновение с площадью Победы и угрожали Французскому банку, казарме Пти-Пер, Почтамту. Треть Парижа была в руках повстанцев.

93
Конечно, без сугубо внутренних причин вызвать революцию никак нельзя, однако эти причины можно еще и сильно раздуть хитроумно распускаемыми слухами, ну а затем воспользоваться сложившейся ситуацией…
Так сказать легонько издали и исподтишка возглавить спонтанное движение масс, да вот и обеспечить их знаниями, как и что им надобно будет сделать для большего успеха их дела.

94
Само собой разумеется, что и в российском случае не только некие иностранные козни, но и само беснующееся время подорвало все основы законности и легитимности временного правительства, которому и было суждено быть созданным только лишь для временного продолжения войны, пока в России все еще была хоть какая-то нужда.
И ясное дело, что данная власть не все сплошь прогнила и желала-то ясное дело лишь одного, вот бы разжиться за счет больших министерских постов.
Сами иностранные устроители российского переворота никогда б не допустили до власти однородно состоящую из предателей и негодяев толпу дешевых политиков-однодневок.
Слишком уж то было б шито белыми нитками, а потому и раскрылось бы в один момент.
От такого правительства сразу бы отвернулись все здоровые силы в российском обществе, а их было немало, а в том числе и посреди весьма просторных коридоров власти.
Но так уж вышло, что под их креслами вовсе не оказалось никакой морально-этической основы, как то было с прежней царственной и величавой государственной властью, и как то в конечном итоге возникло несколько позднее на совершенно иной идеологической основе.

95
А вот у здоровых сил шанса не было никакого и прежде всего потому, что империя отнюдь не прогнила, но была покрыта всевозможными болезненными язвами долгими десятилетиями нерешаемых проблем или того хуже решаемых исключительно на добрую половину…
А это только лишь растравливает аппетиты и вызывает сонм совершенно несбыточных надежд.
Ну а новая власть очень споро наобещала буквально-таки в три короба, а главное дала свободу всем и одновременно с тем никому не дала твердых обещаний сохранности его жизни, чести движимого и недвижимого имущества.
А ведь такая свобода несет в себе удивительно плохие стороны, а потому при полном недоверии к прежним институтам власти народу обязательно еще потребуется та твердая рука, которая и будет всем на свете праведно и озорно править, как ей того только само захочется.
Главное, только чтоб твердый порядок был и выстрелов на улице более было не слышно.
Нет поначалу новоявленная свобода может показаться раем, но сколь же быстро она разочаровывает всеми своими бытовыми трудностями…

И вправду-то играть в вольницу долгое время никак же нельзя поскольку это ведь тоже до крайности утомляет, а посему после того как хорошо погуляли вроде б пора и честь знать, но нельзя ведь понимания этого хоть как-нибудь от людей добиться, коли мямля стоит у руля.
Вот что пишет об этом генерал Краснов в его книге «На внутреннем фронте».
«Психология тогдашнего крестьянина и казака была проста до грубости: "долой войну. Подавай нам мир и землю. Мир по телеграфу". А приказ настойчиво звал к войне и победе. Керенский, который лучше понимал настроение массы, сейчас же учуял эту фальшь, и его контрприказ, объявлявший Корнилова изменником и контрреволюционером, говоривший о тех завоеваниях революции, которые солдатом понимались, как своевольничание, ничегонеделание, пьянство и отсутствие какой бы то ни было власти, сразу завоевал симпатии солдатской массы».

96
Корнилову, ему-то не хватало именно того, что так сразу отнял у него Керенский - твердой основы под ногами около руля политической власти.
Будь она у него, он смог бы привести Россию в тихую гавань, да только ж не было никакой твердой почвы под его мужицкими сапогами.
А не было ее сразу по нескольким причинам, но главное все-таки потому, что все на что вообще способны рохли и мямли так это разве что разваливать, деморализовать, разрушать не ими созданное и это у них выходит буквально-таки от души.
Но чтобы воспользоваться плодами развала, нужны другие качества, а у Керенского с его сотоварищами их попросту не было.

97
И вообще еще б надо про том напомнить, что был Керенский вполне искренне лупающей глазами марионеткой поскольку для людей прекрасно извне изучивших Россию именно такого типа и надо было поставить на самый верх общественной пирамиды для того чтоб он пошатнул все имеющееся основы власти…
Так что зря Николай Стариков в его книге «Кто убил Россию. Революция или спецоперация» делает из Александра Федоровича Керенского некого таинственного спецагента, будь он таким, то было б полбеды, а между тем в условиях полуразложившегося идеалистического строя лучше всего действуют именно искренне действующие марионетки им лучше верят, чем всяким хитроумным завзятым негодяям.
Вот что автор может предоставить в качестве доказательства своих слов.
Взято из книги Владимира Федюка «Керенский».
«Очевидец первых опытов Керенского-парламентария позже вспоминал: «Он всегда слишком нервничал. Не без основания его называли неврастеником. Он обладал громким и излишне резким голосом, в речах его всегда слышались высокие крикливые ноты. Он никогда не говорил спокойно, и это слушателей иногда раздражало. Вообще, слушать его было довольно тяжело. Таков он был и в своих первых думских выступлениях».[71] Еще более резкую характеристику Керенского мы находим у другого осведомленного современника: «Неврастеник, адвокат по профессии, он горячо произносил свои речи, производил впечатление на женский пол и доставлял большое неудовольствие сидящим под кафедрой оратора стенографистам, обрызгивая их пенящейся у рта слюною. Многие считали его кретином».

А вот еще оттуда же.
«Керенский не шел, как обычно ходят люди по улице, а почти бежал, и на согнутых в коленях ногах, что было необычно и некрасиво».

98
Революция довольно быстро скатилась к самому дешевому популизму и выдвигала вполне явственные требования к самым существенным переменам буквально во всем.
Удовлетворение сослепу и со страху этих безумных, злых и жестоких указов вчерашнего беспорточного быдла, покатило колесо русской истории по наклонной плоскости к каменным орудиям, которые вполне могли занять свое законное место на гербе общемировой революции, если уж до нее, все же дошло бы дело.

Причем белое движение тоже являлось тем же самым племенным воинством, не имеющим ни чести, ни понятия о том, что народ может и пошел бы за тем, кто поведет себя с ним более достойно, да только вот никого такого так и не нашлось…
Ну а так из двух грабителей он выберет себе того, кто лучше соврет про его несусветное грядущее счастье.

99
Белое движение было обречено по многим причинам, как из-за напрасных ожиданий помощи союзников у одних, да так и из-за вечного неприятия подавления скверного зла у других, да к тому ж еще и из-за желания бессовестно разжиться за счет гражданской войны у беспардонных третьих.

Причем если б высшие начальники белой армии проявили образец нравственной чистоты, то уж отдельных мародеров отстреливали бы сами солдаты.
Вот что пишет об этом страшном явлении генерал Врангель в его «Записках».
«К сожалению, как мне пришлось впоследствии убедиться, генерал Покровский не только не препятствовал, но отчасти сам поощрял дурные инстинкты своих подчиненных. Среди его частей выработался взгляд на настоящую борьбу не как на освободительную, а как на средство наживы».

А ведь вовсе не один только белый генерал Покровский «был из таких», но ведь и те, кто были по своему духу совсем иными, тихо отмалчивались себе в тряпочку, потому как они красивых книжек начитались, а когда надо было действовать грубо и жестко вот тут у них руки сами собой по швам опускались.
Причем не только по отношению к тем, кто выше по званию, да так ведь и по отношению к тем, кто ниже урок февральской революции, пошел в точности впрок.

100
ОТ нее ожидали чего-то совершенно иного, наверное, напрочь забыли, что все хорошее прививается не насилием, а воспитанием - это ж только от плохого ничем иным кроме как его явственным подавлением никак же собственно совсем не уберечься.
Однако у российских интеллигентов все с точностью до наоборот хорошее они были готовы насаждать силой, а не поощрениями, основанными на элементарной, эгоистической, личной заинтересованности, а более грозное, чем сила их амбиций плохое всенепременно желают останавливать добрейшими увещеваниями и какими-то пустозвонными порицаниями.

Логику в их действиях бывает найти довольно-таки затруднительно, потому что ими движут идеалы, основанные на ее полнейшем отрицании буквально-таки везде, где она во всем неудобна их возвышенно-чувственному восприятию.
А взяли они - это естественно из книг припорошенных снегом европейского идеализма на буйную, но до чего только светлую голову великих русских писателей 19 столетия.

101
Можно, ж и такое между тем брякнуть, ну да было дело русские классики всего-то хотели вслед за Петром Великим сделать Россию европейской державой.
А книги, мол, люди прочитали, а затем и положили себе тихо на полку, тут же позабыв про все духовные и нравственные ценности, в них как-либо несколько вскользь всецело изложенные.
Ведь, по сути, к азиатской сущности российской повседневности то, что было в них отображено, не имело ровным счетом никакого отношения.
Однако чего ж тут попишешь, мысли отображенные на бумаге или холсте художниками, композиторами, писателями, как впрочем, и всеми прочими творцами настоящего искусства не повисают в воздухе, а тем или иным образом влияют на широкое общественное сознание.

102
Вот, например, тот же Вагнер: достигнув своей творческой зрелости, на закате своей не слишком-то удачной в личностном плане жизни переродился ж этот метр музыки в этакого жутковатого мизантропа, и своими слюнебрюзжащими инсинуациями во всем поспособствовал становлению немецкого национализма.
Вот что пишет о нем Марк Алданов в его историческом романе «Истоки».
«Вагнер был живым доказательством того, какую грозную опасность могут представлять собой для мира великие художники, ничему, кроме себя, не служащие. «Неисповедимы пути Божий», – привычной мыслью, привычным сочетанием слов отвечал себе Лист».

103
А между тем всем привычные формулировки не спасли мир от безумия, которое нашло себе дорогу именно из-за большей доступности чьих-то мыслей максимальному количеству людей, ранее незнакомых с чьим эпистолярным искусством кроме как в самом его простейшем виде.
Например, каких-нибудь сладкоречивых баллад, или же легкой светской литературы, не затрагивающей никаких серьезных философских вопросов общественного бытия.
Но так оно было только в старые добрые времена, а в свете новых и злых веяний именно мировоззрение Вагнера послужило той самой «глиной истории», из которой время такое суровое, прямо-таки дышащее в лицо солдата ядовитыми газами, в конце концов, вылепило свеженького Адама и его Еву Браун.
Антисемитское мировоззрение, которого явно сформировалось, по всей на то видимости, именно в тех самых окопах Первой Мировой войны.

104
Эти взгляды на жизнь художника-неудачника Гитлера, приобрели свой окончательный вид как раз таки после заключения Версальских соглашений, в коих отдельные евреи приняли самое деятельное участие.
Но все началось еще с Вагнера, ведь его отношение к евреям породило серьезное брожение в умах его современников. Но все-таки, чего б это стоило мнение стареющего метра музыки без той вящей ностальгии по далекому и столь величественному прошлому, которое буквально-таки пронизывало немецкую литературу 19 столетия?
А именно этот возвышенный романтизм и создал в германском народе чувство сколь глубокого неприятия всей столь плотно и внезапно окружившей его урбанистической действительности.

105
Рыцарские подвиги времен крестовых походов, воспетые и преподнесенные в виде наилучшей доли для мужчины, дали почву для новоявленной идеологии бряцающей тевтонским железом и давно окаменевшими костями великих предков.
Практической целью этих воззрений было расширение жизненного пространства за счет ближайших недружественных соседей.
И это так поскольку у Германии к началу Первой Мировой войны вовсе совсем не осталось никаких африканских или, скажем так, совсем ничего не вышло из попытки создания дальневосточных колоний, там все уже было надежно отхвачено французами и англичанами.
А тут к тому же русский царь, в который раз без спросу полез в югославскую вотчину, то есть туда, где немецкое влияние все еще было довольно-таки дюже сильно.
Спасибо за то немощному старцу Горчакову, а в особенности тем, кто выдвинул его на этот важный пост.
Дипломатия она всегда разбазаривала победы русского оружия, чем с большой любовью пользовались ее заклятые враги, а также вот и до чего только лживые союзники.
Они боялись ее растущей силы, тем более что уже вполне стало ясно, что Россия не стоит на одном только императоре и почти наверняка убитый ядом, а вовсе не простудившийся Николай l так и не стал будущим последним императором России.
Но все ведь еще было впереди, а корыстолюбие, самодурство и своеволие еще лишь ждали своего коронного часа, дабы создать все предпосылки для безвременного окончания царствования дома Романовых.

106
А наиболее простым и незатейливым стремлением к деспотии над другими народами обладали именно германцы, англичане те были значительно хитрей.
И Австро-Венгрия тоже ж она являла собой часть великих германских сил, которые, не слишком-то стремясь за далекие моря, имели силу и серьезный военный потенциал править другими куда менее воинственными народами.
А тут началась политика их повсеместного вытеснения и вполне естественно, что то было встречено ими в штыки.
Хотя, как и понятно, первоначальный план по захвату Европы не был основан на каких-либо человеконенавистнических теориях.
Для этого ж надо было еще очень даже серьезно так постараться, развалить Германию изнутри, замучить ее невероятными репарациями, а также вот до ранних седых волос испугать ее ужасами русской революции…

И ведь это ж понятно, что сама та необходимость, во всякого рода ярких как вспышка магния (при фотографировании) аргументах для поднятия боевого духа немецкого народа, возникла только-то после того как Германия уже осталась с разбитым носом и около вполне же во всем ему соответствующего корыта.
По окончанию Первой Мировой войны – то ведь и было ей с шиком навязано и исключительно лишь одной безмерно прожорливой алчностью союзников.
Именно тогда вот они и понадобились все эти националистические бредни о высшей германской расе.
Но это не было заранее продуманным планом раззадорить и разозлить германский народ, дабы затем натравить на большевицкую Россию, надо же хоть что-нибудь оставить вполне естественным хищническим инстинктам очень культурных за их повседневной трапезой европейцев.

107
И кстати одной из явных основ для нацистских бредовых теорий послужило вовсе не звериное себялюбие, нашедшее себе приют в сердцах простого немецкого народа, а все ж таки скорее явное воспевание его героико-патетических качеств в литературе 19 столетия.
Бесславный конец Первой мировой войны ознаменовал для Германии не один только физический голод, но также и глубочайшее унижение немцев, как вполне культурной и просвещенной нации.
А между тем нельзя же посадить людей привыкших к определенному образу жизни совсем уж на сырые, неочищенные бобы, они ведь потом на любого на кого только им укажут, кинутся аки пес рыкающий.

Тем более, что навязанная извне демократия так сразу никаких плодов вовсе ж она не дает, а тут еще и истинное ограбление и без того уже на добрую половину разоренной войной страны.
Как тут только тоталитаризму не объявиться?
К тому же жизнь во тьме после предпринятых героических усилий всецело травмирует и развращает не одни только массы простого народа, но и возвышенных интеллектуалов во многом способных формировать широкое общественное сознание.
Что же касается обывателей, то они в своем абсолютном большинстве, вообще собственно не задумываются над теми общественными установками, которые они, тем или иным образом, приобретают в виде новых жизненных приоритетов от любых вождей своей нации.

108
Человек он крайне легко внушаем и все его моральный принципы, не составит никакого труда вывернуть практически наизнанку, при помощи одной только наглядной всякому пристальному взору агитации, а также книг и газет.

А между тем преклонение перед напечатанным словом не более чем идолопоклонство в его сегодняшнем, современном виде.
И вот еще что всякое влияние доступное книге на почти каждое человеческое сознание значительно шире и глубже любых устных проповедей прошлого.
Однако наиглавнейшим вопросом является, то, а в каком именно направлении ведется обработка человеческой психики?
Реальный опыт доказывает, что всякий подлинный духовный рост, достигнутый исключительно за счет чтения книг, потребует от их внимательного читателя огромного интеллектуального напряжения и «кровавого пота» его души.
Что в корне отличается от пустого разглядывания красивых картинок бытия, нарисованных каким-либо действительно великим мастером.

109
Другое дело, что человек хорошо знакомый с литературой в его быту вполне же может вдруг научиться, гораздо шире смотреть на мир, но это может случиться, только, если не мешать, ему увидеть мир художественной литературы своими собственными глазами, без всяких треугольных и квадратных рамок, заранее сформированных взглядов на жизнь.
И вот, однако, как обстоят дела вычистить из людей всякую мораль, куда как легче, а к тому ж еще и значительно проще.
Надо только лишь дать им (и совсем же не безвозмездно) взамен той одной общепринятой на данный момент времени, совсем другую, подкрепив все это общей тенденцией в обществе.

110
Хотя, по правде говоря, воззвания подняться на борьбу с неким злом, при этом приобретающим вполне конкретный, ужасающий облик, легче чем где бы то ни было, приживаются как раз таки в государстве, страдающем лишаями вековой гнойной разобщенности.
Германия, она ведь была именно такой совершенно во всем неготовой к демократии, разобщенной державой.

Католический юго-запад и лютеранский северо-восток плюс к тому же огромное количество мелких княжеств долгое время враждовавших между собой из-за передела земельных территорий.

111
И все-таки фашистский режим вовсе не был самой жестокой и бесчеловечной диктатурой в истории 20 века.
Советская власть была гораздо беспрецедентнее и беспардоннее в ее заклятой лютости, как и в целом продуктивнее в столь хорошо ею отлаженной системе массового уничтожения своих собственных граждан, не принадлежавших ни к какому национальному меньшинству.
У коммунистов был в корне иной подход к уничтожению людей, классовый, а затем и внутриклассовый (в смысле отсеивания чуждого элемента) и охватывал он гораздо больший контингент, чем у тех же нацистов.
Они их, кстати, всему и научили!
Без большевиков, нацисты никогда б не устроили еврейский геноцид или ж, по крайней мере, он не имел бы таких гигантских масштабов.

112
Большевизм просто был во много раз хитроумнее нацизма, как в сокрытии фактов своих злодеяний, да так и в том, а под каким именно соусом, они подавались свободному от его владычества миру.
А к тому же творил он все свои черные дела на своей собственной территории, где он сам был себе и богом и судьей.
И это было так, поскольку сталинизм не только создавал систему взглядов на своих сограждан, попавших под столь гадкое определение нелюди (враги народа), но и превратил вождя в Господа Бога, вокруг которого вертелся, бесконечно урча от безумного удовольствия услужить ему весь остальной мир живых существ.

А Гитлер являл собой не более чем образ пророка высшей истины и он же являлся ее всемогущим апостолом, но не был он, всемогущим богом воплоти.

113
Разница эта объяснялась еще и тем, что так уж оно повелось на Руси испокон веков, что не было на ее земле Бога в социальной сфере жизни, акромя барина и его повседневных прихотей.
И если барин приказал мор устраивать, то да будет так, а потому значиться, будут стоять на путях, хорошо охраняемые вагоны с зерном, объявленные «неприкосновенным стратегическим запасом».
Потому что так было велено, а раз так велено, то так тому и быть.
Сергей Снегов в своих «Норильских Рассказах» писал об этом так:
«"Ты срок тянешь, я - служу,- без злости разъяснил мне один вохровец - Распорядятся тебя застрелить - застрелю. Без приказа не злобствую". Думаю, если бы ему перед утренним разводом вдруг приказали стать ангелом, он не удивился бы, но неторопливо, покончив с сапогами, принялся бы с кряхтением натягивать на спину крылышки».

114
Добреть или звереть по приказу свойственно всем людям привыкшим, что они как пешки на шахматной доске всего-то расторопно выполняют чьи-то чужие властные приказы.
На Западе - это выглядит как влияние, но ничем по своей внутренней сути не разнится от того же самого тупого и пессимистического «так надо раз так велено».
В обездоленной, а отчасти и покинутой ее исконным разумом России стало так, что был ее народ всецело одурманен надеждами, а потому и оказался готов ради них убить самого близкого себе человека, а кого из чужих так и подавно.
И совсем не надо все валить на каких-то иродов все злодеяния советского режима, осуществлялись посредством самого русского народа!

115
Прагматизм большевиков - это следствие европейского влияния в духе целесообразности вместо обычной логики, включающей в себя хоть какие-то человеческие чувства пусть даже и легкого омерзения.
Вот она их душа, так четко обрисованная в «Бесах» Достоевского.
«Исполнительная часть была потребностью этой мелкой, малорассудочной, вечно жаждущей подчинения чужой воле натуры, - о, конечно не иначе как ради "общего" или "великого" дела. Но и это было все равно, ибо маленькие фанатики, подобные Эркелю, никак не могут понять служения идее, иначе как слив ее с самим лицом, по их понятию, выражающим эту идею. Чувствительный, ласковый и добрый Эркель быть может был самым бесчувственным из убийц, собравшихся на Шатова, и без всякой личной ненависти, не смигнув глазом, присутствовал бы при его убиении».

Убийство без мотива и ненависти есть признак безвременной кончины ближнего как истинного человеческого существа, а превращение оного в насекомое, которое давят без всякой злобы просто, потому что оно у нас в доме лишнее.

116
Тот же Голодомор, для более чем объективного примера, это ж прямое следствие прагматичной политики государства извести как можно больше его сильных граждан, дабы прижать всю страну к своему инородному коммунистическому ногтю.
Целые эшелоны с зерном, были самым что ни на есть осознанным образом, отгорожены от крестьян, у которых, этот их урожай был отобран в качестве платы за их ратный труд во благо их «доброго и справедливого» государства.
А это ж самое «советское царство-государство» считало, что все его граждане ему буквально-таки по самый гроб жизни во всем были обязаны, а само оно никому и никогда ничего личного вовсе не было должно.

117
Сатрап СССР обобрал земледельцев до нитки и до последней кадки с тушеной капустой, и они за него теперь должны были с голоду опухнуть, дабы он о них далее совсем уж более мог не проявлять ровным счетом никакой заботы…
Они ж были его плохими гражданами всегда способными супротив него восстать.

А раз крестьянство было извечным очагом контрреволюции, то его следовало физически уничтожить и никаких гвоздей.
И вот на путях все так и стояли вагоны с зерном, поскольку было его уж слишком-то много, и вывезти его все за раз попросту не имелось ни малейшей возможности.
Вот потому-то его и погрузили на платформы в мешках, выставив охрану, дабы голодные крестьяне его по своим домам не растащили.
А впрочем, то было лишь временным явлением, в конце-то концов, его все-таки вывезли и продали проклятым капиталистам.

118
А в то же время люди, в селах помирая без пищи, буквально ели друг дружку – и это ли не заслуга прекрасных, но намного опередивших свое время идей?
Ведь практика решает все и подминает под себя любую самую светлую и мудрую теорию, а в том числе и выделывает с ней, все, что ей самой в голову взбредет.

Получилось так, что свобода, равенство и братство оказались: свободой питания трупами и людоедством, единым тождеством пред гриппом от которого с голодухи померли миллионы, а также братством нищеты после всеобщей разрухи, как прямого следствия кровопролитной гражданской войны.
Причем эта самая гражданская война есть неотъемлемая часть всякой революции, и разнится только в количестве человеческих жертв. В Англии их было десятки тысяч, во Франции многие сотни тысяч, а в России миллионы.

119
На лицо явный прогресс и историческая последовательность, переходящая в ранг простого и естественного факта, где бы в Европе ни произошла революция, обязательно начинается гражданская война.
И выходит из нее совсем же не то чем в свое время была война в США - Севера с Югом, а нечто столь уж ужасное, когда самые ближайшие родственники подвергают друг друга самой мучительной смерти.
И ведь не из-за эгоистических, шкурных интересов, а из-за воображаемых благ или же полнейшего в них неверия

120
Да только вот без внешних крайне удручающих факторов и слишком уж мечтательно настроенных революционеров не одна из революций могла б так никогда и не произойти.
Так, что Виктор Гюго нисколько не прав утверждая в его романе «Отверженные» не расхожие, а скорее отхожие истины.
«Каждая революция, будучи естественным свершением, заключает в самой себе свою законность, которую иногда бесчестят мнимые революционеры; но даже запятнанная ими, она держится стойко, и даже обагренная кровью, она выживает. Революция – не случайность, а необходимость. Революция – это возвращение от искусственного к естественному. Она происходит потому, что должна произойти».

Что на это можно ответить кроме как кусочком романа Братьев Стругацких «Трудно быть богом».
Ты еще не знаешь, подумал Румата. Ты еще тешишь себя мыслью, что обречен на поражение только ты сам. Ты еще не знаешь, как безнадежно само твое дело. Ты еще не знаешь, что враг не столько вне твоих солдат, сколько внутри них. Ты еще, может быть, свалишь Орден, и волна крестьянского бунта забросит тебя на Арканарский трон, ты сравняешь с землей дворянские замки, утопишь баронов в проливе, и восставший народ воздаст тебе все почести, как великому освободителю, и ты будешь добр и мудр - единственный добрый и мудрый человек в твоем королевстве. И по доброте ты станешь раздавать земли своим сподвижникам, а на что сподвижникам земли без крепостных? И завертится колесо в обратную сторону. И хорошо еще будет, если ты успеешь умереть своей смертью и не увидишь появления новых графов и баронов из твоих вчерашних верных бойцов.

121
Но ведь и это мало революция она обязательно порождает Наполеона всенепременно желающего отхватить себе всю Европу и Азию впридачу…
И для этой всеблагой цели никаких человеческих жертв со стороны его народа ему-то будет вовсе нисколько ж не жаль.

Да и вообще страдания народа такому режиму будут вовсе же по боку.
То есть официально самым догматическим образом всей целью существования будет объявлено светлое добро, да только будет то злобной ложью, да и фанатиков-филантропов их или перевоспитают или перестреляют, да вот и повыведут в душах людей всякие филантропические настроения…
И восторжествует в царстве-государстве направо и налево торгующем светлыми мечтами восторженный вещевизм, прилагаемый буквально-таки ко всему, а в том числе и к миру высокой духовности.

122
Ну а как же иначе?
Ведь всем то было давно уже ясно, что гнилое, пасторальное существование нужно было заменить на что-то всецело иное праведное и идейное…
А для действительного осуществления великих принципов добра можно ж было пережить трудные времена, да и переступить через любое смрадное зло лишь бы только лучшие дни поскорее настали.
Главное оно в том, чтобы самые суровые нищенские условия социального быта не заслоняли далеких маяков светлых будней грядущего всеобщего равенства и иного чем сегодня миропорядка.
Однако общество не было благостно настроено к тому, чтобы мирно тянуть лямку ужасающих всякую душу страданий…
Суровые лишения, которым не было конца, всячески подрывали авторитет новой власти…
И вот тогда-то имевшие место злые невзгоды привели к тому, что народ быстро разуверился и данные ему большевиками обещания распознал их как ушную лапшу из которой, как известно супа не сваришь.

123
Однако все убитые при подавлении крестьянских восстаний, ни в какое сравнение не идут с темпами ускоренного перемалывания крестьянского люда жерновами чудовищной коллективизации села.
Во имя светлых идеалов люди начали кушать друг друга как в добрые, старые порядочные времена каменного века.
А между тем «калекотивизация села» не была единственным побудительным фактором для людоедства в России.
Во времена голодных военных лет или же в разбросанных по всей стране лагерях ГУЛАГа каннибализм не был таким уж экстраординарным явлением.
По сколь многим селам в дикие 20-30ые года валялись обглоданные кости съеденных, причем, иногда еще и заживо людей.
А те звери, что превратили своих сограждан в первобытных людоедов, над ними еще и посмеивались, жуя свои воистину королевские яства.
А крестьяне поначалу пытались съесть всю свою скотину лишь бы только не отдавать ее за просто так в чужие руки.

124
Автор, считает, что большевики им в отместку голодомор и устроили, чтоб в дальнейшем они раз и навсегда позабыли, как это не ихние социалистическое имущество зазря переводить.
Причем повсеместно, а не только на Украине тундрякам тоже ведь за съеденного оленя тот же самый срок давали.
Вот что пишет Андрей Платонов в его повести «Котлован».
«Остаточные, необобществленные лошади грустно спали в станках, привязанные к ним так надежно, чтобы они никогда не упали, потому что иные лошади уже стояли мертвыми; в ожидании колхоза безубыточные мужики содержали лошадей без пищи, чтоб обобществиться лишь одним своим телом, а животных не вести за собою в скорбь».

125
Все добро стало большевистским, то есть ранее оно было чьим-то еще, а теперь именем революции, оно безраздельно стало принадлежать ее самым активным деятелям, как впрочем, и все остальное, включая и женскую честь.
Вот мелкий пример этой генеральной линии по-волчьи зубастой партии.
Андрей Платонов в своей повести «Котлован» пишет.
«- Ты, как говорится, лучше молчи!- сказал Козлов. - А то живо на заметку попадешь!..
Помнишь, как ты подговорил одного бедняка во время самого курса на коллективизацию петуха зарезать и съесть?
Помнишь? Мы знаем, кто коллективизацию хотел ослабить! Мы знаем, какой ты четкий»!

126
Большевики являли собой дикую породу городских выродков, а все ж таки были они людьми вполне современными, а посему совсем уж зазря Кир Булычев в своем романе «Заповедник для Академиков» их выставляет в качестве тупых болванов ровным счетом ни в чем ничего не смыслящих, акромя своего мелкого блага или максимум в своей бредовой идеологии.

Ясное дело, что всю эту свою канитель об освобождении от пут прошлого они завели, исключительно ради того чтобы впоследствии оправдать свои личные притязания на всеобщее добро, а вовсе не для чего-то большего и светлого…
Но твердо сказать, что они только в этом-то и разбирались, а во всем остальном были дурнями с печки слезшими, то ж вполне собой обозначало всякое отсутствие осознания того простого факта, что раз уж таковы подчас были низовые структуры, то это еще нисколько не говорит о том, что в точности такими же были и заправители всех дел в тогдашнем СССР.
Но именно эти периферийные работники чаще всего на глаза интеллигенции и попадались, производя при этом самое плачевное и невзрачное впечатление в смысле анализа своего довольно-таки слаборазвитого интеллекта.
А вот партийные бонзы были людьми умными, да такими недоразвитыми, а кроме того, они к тому ж еще весьма обильно закладывали за воротник и были далеки от народа, которого беспардонно со всех сторон обворовывали их более мелкие наместники на всех имеющихся постах партийной иерархии.

127
Ну а главные заправилы ворочали народными средствами в общегосударственных масштабах, отгребая себе все экономические ресурсы великой державы.
И это самое естественное следствие государственного переворота, когда старая идея правления навсегда отшвыривается за ее полнейшей дальнейшей ненадобностью, а на ее прежнее место выдвигается нечто новое заявляющее себя всеобщим благом во имя Аллаха или Карла Маркса – то ж никакого значения собственно далее более не имеет.

128
Можно, конечно, сказать, что наличие самой по себе светлой идеи есть великое благо, а ее неумелое применение - это всего лишь неловкость тех, кто своим безумным оптимизмом слишком уж перестарался «ошпаривая не куриные яйца» своему народу, выводя его из беспамятства и темноты.
И, однако ж, все это не более чем беспардонная чушь!
Цивилизация и человечность, вещи, совершенно непривязанные друг к другу сверхпрочной неразрывной нитью.
Человечность могла беспрепятственно существовать и без всякой цивилизованности с самых незапамятных времен и вовсе нет никакой существенной причины, почему бы цивилизация не сумела преспокойно обойтись без всякого в принципе ненужного ей сострадания к ближнему.

129
Поскольку буквально всякое развитие культуры идет вне самых смелых и отъявленно жестоких попыток по ее насильственному, брутально-благостному прививанию.
На Соломоновых островах более никто не ест себе подобных, однако европейцы, добившиеся столь благих перемен к чему-то действительно лучшему, истребили канаков куда поболее, чем те убили и съели своих врагов вполне так вероятно, что и не за одну только тысячу лет.
Вот точно также оно было и с духовными ценностями индейской культуры.

Конкистадоры являлись наихудшими из всех возможных варваров лишенными всяких сомнений и совести фанатиками святой веры, призванной очистить этот мир от всякого присутствия в нем дьявольской скверны.
Сколь уж многое еще ведь зависит и от правильного истолкования тех или иных кем-то взятых на щит идей, они-то извечно усваиваются посредством весьма субъективного проникновения в мир добрых книг, в которых авторы не так уж и редко лгут во имя одной только вящей радости читателя.

130
И вот не найдя себе в действительности всего того, что так бы хотелось в ней изыскать можно ж еще больше отрешиться от всякой реальности, ища себе ответа о несоответствии повседневности светлым книжным идеалам, опять же среди тех же мертвых листов сотворенных из когда-то поваленных пилами деревьев.

И вот оттого только люди и без того уже плохо понимающие всю окружающую их действительность совсем уж всем умом окривели.
Может все это и злое карканье, а во всем виноваты злосчастные Шариковы!?
Да нет, давайте не будет забывать о том, что Булгаков вовсе не подселял начальника очистки города от вредных животных в квартиру известнейшего профессора Преображенского, хотя и мог бы это сделать ничуть при этом не погрешив супротив тогдашних житейских реалий.

131
И вообще главное – это первопричина, а не следствие вот, например ограбление доктора наук Иванова на темной улице может быть следствием нерадивого городского управления, которое не чинит поломанные, а вовсе не обязательно кем-то разбитые фонари на улице, на которой живет доктор наук Иванов.
Однако в точно том же смысле доктор наук Иванов тоже ж он в чем-то да виноват, а именно в том, что в школе, где учился поначалу хороший мальчик Петров, учительница была жуткая стерва едва ли достойная такого звания.

Вот если бы доктор филологических наук Иванов всерьез потребовал улучшения жилищных условий и зарплаты для сельских учителей, то не одним же отпетым уголовником стало б тогда, наверное, меньше.
НО он-то всегда был за большое светлое, лучистое добро, а также и за неизменное поругание чести и достоинства большого общественного зла, но все это так только в виде абстрактном…
И всегда ж зло у него новое и сегодняшнее и всегда оно обязательно хуже вчерашнего…
И его желание реального обеспечения житейских благ конкретных людей нисколько же оно не касалось, поскольку уж слишком они примитивны для какого-либо особого к себе отношения.
И вот потому повседневная о них забота (совсем не в личностном, а только в общественном плане) была величественным думами своими моралистам буквально-таки во всем чужда и противна.
Даже лучших из них, в конечном итоге, одолевали слезливые принципы потворства своим чувствам, как и далекому от всей повседневной, обывательской суетливости их сколь уж чисто абстрактному уму.

132
Именно поэтому люди интеллектуально развитые, но восторженные и простосердечно праздные так часто ратуют за смерть какого-нибудь ядовитого монстра отвратительного зла.
Однако светлым ликом своим сияющее благо общественного переустройства всегда ж имеет некую обязательную к чему-то привязку…
Это самое низвергающее вековую нечисть Добро может быть, к примеру, большевистским или арийским, ну а истинная человеческая доброта она-то как раз всеобща и вечна, как истина.
Да вот беда нельзя ее злу противопоставить!
Зато ему можно противопоставить низвергающее в ад невежество просвещение…
Именно оно погубит мрак в душах человеческих, что-либо иное его только лишь значительно усилит.

133
Мысль и чувства тяжким бременем выношенные, взращенные, а затем в тяжких муках рожденные - это именно, то, что послужит явственным благом и предпосылкой к истинным светлым дням пока еще далекого от нас будущего.
И приблизить их могут лишь, те кто не вымыливает себе мира праведных идей и благих первостепенных вопросов…
Есть ведь предостаточно авторов, не ставящих острых вопросов как Герцен «Кто виноват?» или Чернышевский «Что делать?» а сеющие именно ту общую для всех и каждого доброту…
Ну а всегда жаждущие светлых свершений и крови злодеев ДОБРО, почерпнутое из книг, в которых сама собой острым пером прочерчивается необходимость ярой борьбы с чисто абстрактной несправедливостью, обязательно поспособствует совершенно одноплановому его восприятию.
Оно-то и подымет на борьбу с нечестью, которую обязательно следует истребить безо всякого ее остатка…
Ведь даже у великого Виктора Гюго в его романе «Отверженные» можно найти и такие строчки.
«Так вот, монархия-это и есть внешний враг; угнетение – внешний враг; «священное право» – внешний враг. Деспотизм нарушает моральные границы, подобно тому как вторжение врага нарушает границы географические. Изгнать тирана или изгнать англичан в обоих случаях значит: освободить свою территорию. Наступает час, когда недостаточно возражать; за философией должно следовать действие; живая сила заканчивает то, что наметила идея. Скованный Прометей начинает, Аристогитон заканчивает. Энциклопедия просвещает души, 10 августа их воспламеняет. После Эсхила – Фразибул; после Дидро – Дантон. Народ стремится найти руководителя. В массе он сбрасывает с себя апатию. Толпу легко сплотить в повиновении. Людей нужно расшевеливать, расталкивать, не давать покоя ради самого блага их освобождения, нужно колоть им глаза правдой, бросать в них грозный свет полными пригоршнями. Нужно, чтобы они сами были ослеплены идеей собственного спасения; этот ослепительный свет пробуждает их. Отсюда необходимость набатов и битв. Нужно подняться великим воинам, озарить народы дерзновением и встряхнуть несчастное человечество, над которым нависает мрак священного права, цезаристской славы, грубой силы, фанатизма, безответственной власти и самодержавных величеств; встряхнуть это скопище, тупо созерцающее темное торжество ночи во всем его великолепии. Долой тирана»!

134
На это можно ответить только словами самого же Гюго из его романа «Девяносто третий год» он там дает нам совершенно исчерпывающее представление о том, что же именно представляют из себя две неразрывные части общественного организма.

«Признаемся, что эти два человека - маркиз и священник - были в
каком-то отношении как бы одним существом. Бронзовая маска гражданской войны
двулика - одной своей стороной она обращена к прошлому, другой - к
будущему, но оба лика ее в равной степени трагичны. Лантенак был первым, а
Симурдэн - вторым ликом; но горькая усмешка Лантенака была скрыта ночной
мглой, а на роковом челе Симурдэна лежал отблеск встающей зари».

Вот только заря это с налитой кровью глазами очень собой напоминает рабовладельца, на этот раз заставляющего на себя не только работать и не сметь роптать, но ведь и из дум дела до сих пор чисто внутреннего, иметь лишь те, которые ему будет надо…

135
Причем наиглавнейшей побудительной причиной для самой-то возможности возникновения новоявленного идеологического деспотизма является то, что слишком уж много у каждого из нас слепых амбиций, непререкаемых постулатов священных догм внушенных в семейном кругу яростных предрассудков…
Великий талант позволяет смело делиться ими буквально со всеми кого коснется лучик яркого солнца, чьего-то подлинного духовного величия.
Автор всякого художественного произведения не мыслит светом и добром он пропускает сквозь себя мир доступный его зрению и мировоззрению ну а затем выносит его наружу.
Его образы не могут быть чистыми и нарядными, в них слишком уж много окажется пыли несбывшихся надежд, глубоких ран разочарований, странствий по миру чужих фантазий ярко переплетающихся со своей собственной, сколь ведь наращивающейся за счет них.

136
Слегка приукрашенная блесками вымысла правда не есть светоч во тьме египетской!
И раз уж так оно выходит, что в большинстве литературных произведений никак не может быть ничего акромя крайне размытых границ, где кончается добро, а где начинается зло, то и их использование в практической области жизни неправомочно ведет к одним лишь напрасным страданиям, а не к свету и счастью.
Целесообразность, возведенная в принцип всецело оправдывает ничем не оправдываемое насилие, которому нет места вне рамок жесткой конкуренции живых существ.
Человек существо высшее, а потому не может он пользоваться принципами, выработавшимися в мире кровожадной плотоядной плоти и травоядной скотской покорности…
Большой писатель Сергей Довлатов так говорит нам об этом.
Довлатов «Филиал»
«По-моему, — говорю, — литературе нельзя доверять свою жизнь. Поскольку добро и зло в литературе неразделимы. Так же, как в природе...»

137
Вот в том-то и дело, что у литературы довольно-таки много общего с природой, потому как там царствует закон слепой и безжалостной целесообразности, и попросту очень мало места гуманности, а также вот и разумного добра по отношению к раз и навсегда поверженному злу.

Там вообще действуют законы, совершенно ничего общего не имеющие с человеческими наработками духовности.
Природа мудра, но беспощадна и это ее истинное право, но вовсе не человека со всей его ограниченностью, косностью его мышления, как и вздорностью его нелегкого характера.
Так что великий мир литературы, превращенный в некий щит и меч логического восприятия всей вселенной, есть не более чем злобная насмешка над вполне разумным восприятием всех нас окружающей действительности.

138
Литература при этом вполне так способна быть прикладным орудием для вполне существенного анализа всей насущно имеющейся реальности, да только вот в самых общих ее чертах, а не в неком конкретном ключе, однако при этом она не может являться чем-то большим, нежели мерилом, инструментом, а не эталоном всегда и во всем непогрешимой истины.
Возведение ее в эти рамки приводит к сгущению туч фанатизма, а не к нисшествию в этот мир света высших истин любви и счастья буквально-таки для всех и каждого.
Именно так и никак не может быть иначе!
Поскольку человек вполне способен творить зло, руководствуясь принципами добра, сознательно или бессознательно всецело встав на его сторону под флагом всеобъемлющего счастья для всех, а оно таковым быть, попросту не может.

139
Как правило, всякий, кто громче всех о нем кричит, более всего на свете желает заниматься одной только политикой, а не решением чьих-то весьма насущных проблем, но для того чтобы вникнуть в суть дела ему нужно было для начала проникнуться идеей, а вот, затем и можно будет заговорить от ее светлого имени.

Да и сама по себе добрая идея, ни от каких задушевных низменных качеств и вовсе-то не излечит, а скорее наоборот им еще во всем и потворствует.
Так что в связи со всем вышеизложенным книги и настоящие совсем ни к чему не притиснутые истинные духовные ценности на наш сегодняшний день вполне так могут прекрасно обойтись друг без друга в одной отдельно взятой человеческой душе.
Более того, иногда литература к тому ж еще способна расширить сознание подлого негодяя, придав всем его мерзостям довольно-таки изощренный и продуманный вид.

140
Например, когда кто-то пытается замазать грязный интерес к даме своего сердца вящими самоубеждениями, что она просто-таки сама нисколько ж того не понимает, а в чем именно заключено ее будущее счастье.
Под этим соусом, он вполне ж может пойти на любую самую изощренную подлость, дабы посрамить своего более удачливого соперника.
А иногда и убивают по-хитрому, так что никакой суд впоследствии никому уж он не грозит разве что где-то там на небесах!

А вот потом все эти сущие нелюди смело и без всякого укора совести смотрят в глаза родственникам погибшего, а ведь убить или надолго посадить можно самыми разными способами, и многие из них неподсудны.

141
На каждые 100 тысяч образованных людей обязательно найдутся несколько сотен таких выродков, что вполне осознанно послужили причиной смерти одного, а может ведь и более того нескольких человек. Это ж может быть и случайностью, хотел разобраться с кем-то одним, а вышло более одного, но из-за таких-то пустяков мало кто затем серьезно переживает.
Причем речь идет о таких вещах, с которыми практически никто и нигде кроме как на «Негритянском острове» (по Агате Кристи) ну никак же нисколько не разберется.

А если пристальнее взглянуть на людей, из числа тех, кто вполне осознанно (но далеко не всегда злонамеренно) или уж тем паче неосознанно, причинили кому-то безмерные страдания, то список выйдет куда как шире и необъятнее!
Но тут вся разница, а чья, то была задница!
Зачастую всеми почитаемый человек, совершивший безмерную подлость, останется для всех тех, кто с ним был лично знаком порядочным и более чем уважаемым членом общества.
Потому что лавры почета лучшая защита от любых необоснованных обвинений.
И все эти вещи почти всецело (за довольно-таки редким исключением) свойственны одним лишь людям развитым, культурным и образованным, имеющим более чем здравое представление об этике и книжной морали.

142
Книги - это совсем не окно в некий мир высокой духовности, а пока еще на наш сегодняшний день одни только осколки разбитого зеркала высших, однако ж, притом пока еще всецело недосягаемых истин.
Причем даже то, что мы на данный момент и можем хоть сколько-нибудь постичь и всецело осознать далеко не всегда, в нас впитывается, становясь воистину второй натурой.
Поскольку ничто не способно полностью и до конца заменить процесс воспитания в правильном ключе всякой человеческой личности, начиная почти, что с самого ее зарождения.

143
Книга - это яркий (с красочными иллюстрациями собственного и авторского воображения) учебник, но он намного сложнее всякой тригонометрии, так что постигнуть при ее посредстве какую-либо настоящую мораль, без подлинно живых учителей, на деле окажется практически невозможно.

Школа и вольно или невольно окружающие нас люди, всегда оказывают, куда большее всестороннее влияние, чем любые литературные изыскания, которые можно ведь обнаружить на покрытых пылью слов полках общественных или даже частных библиотек.
Многое в самой литературе одна только суета да маята, и лишь отдельные представители литературной братии почти всякое свое новое слово высекали из мрамора, однако, между тем добытого все там же, на той же самой каменоломне величавого, но вовсе не святочного художественного вымысла.

144
Да и то вот у великих тоже хватало своих собственных грандиозных заблуждений, а бывает и так, что нам за них приходится уж слишком-то дорого еще затем расплачиваться.
И если, СЛАВА БОГУ, не всей на свете жизнью, то уж, по крайней мере, тьмой целых поколений.
А вот родился бы в смутную эпоху перехода от старых времен к новой и просвещенной жизни некто великий талантом своим, но в той же мере совершенно безнравственный всеми своими невообразимо жестокими идеалами…
И вот тогда всю планету можно было б смело сдавать под ключ гигантским крысам и тараканам…
Это и без него, конечно, могло бы произойти, но гений фантазер мог бы обречь нас на это с куда большей на то вероятностью.

145
Лев Толстой, к примеру, таковым не являлся, и все ж таки его взгляды были принципиальным образом вредны для нормального развития российского общества, а значит и всего мира, поскольку Россия страна общемирового, а не регионального значения.

Вот конкретнейший пример мышления этого всемирового гения и классика Льва Толстого, который в его «Анне Карениной» буквально-таки распинает по всем статьям всю весьма существенно жизненную необходимость всеобщего сподвижничества в деле просвещения народа.
Причем использует при этом самые различные слова ради одного только закабаления людей в их естественных предрассудках о том, что главное - это самоотстраненное великое счастье всех образованных и зажиточных людей, однако ж идти к нему надо своей личной и корыстной дорогой.
А ведь это явный идиотизм вовсе неподобающий для каких-либо развитых личностей желающих обустроить себе светлую и спокойную жизнь.
Она ж таковой может стать только от вящего, разумного вмешательства в дела общественные!

146
Однако автор никак не рассчитывает - это как-либо кому-то действительно доказать из тех людей для которых именно такое представление о жизни как раз и есть то самое, что они более всего чтут поскольку это то, что им более всего по вкусу.
Вот слова Льва Толстого.
«Я думаю, что двигатель всех наших действий есть все-таки личное счастье. Теперь в земских учреждениях я, как дворянин, не вижу ничего, что бы содействовало моему благосостоянию. Дороги - не лучше и не могут быть лучше; лошади мои везут меня и по дурным. Доктора и пункта мне не нужно, мировой судья мне не нужен, - я никогда не обращаюсь к нему и не обращусь.
Школы мне не только не нужны, но даже вредны, как я тебе говорил. Для меня земские учреждения просто повинность платить восемнадцать копеек с десятины, ездить в город, ночевать с клопами и слушать всякий вздор и гадости, а личный интерес меня не побуждает.
- Позволь, - перебил с улыбкой Сергей Иванович, - личный интерес не побуждал нас работать для освобождения крестьян, а мы работали.
- Нет! - все более горячась, перебил Константин. - Освобождение крестьян было другое дело. Тут был личный интерес. Хотелось сбросить с себя это ярмо, которое давило нас, всех хороших людей. Но быть гласным, рассуждать о том, сколько золотарей нужно и как трубы провести в городе, где я не живу; быть присяжным и судить мужика, укравшего ветчину, и шесть часов слушать всякий вздор, который мелют защитники и прокуроры, и как председатель спрашивает у моего старика Алешки-дурачка: "Признаете ли вы, господин подсудимый, факт похищения ветчины?" - "Ась?"
Константин Левин уже отвлекся, стал представлять председателя и Алешку-дурачка; ему казалось, что это все идет к делу.
Но Сергей Иванович пожал плечами.
- Ну, так что ты хочешь сказать?
- Я только хочу сказать, что те права, которые меня... мой интерес затрагивают, я буду всегда защищать всеми силами; что когда у нас, у студентов, делали обыск и читали наши письма жандармы, я готов всеми силами защищать эти права, защищать мои права образования, свободы. Я понимаю военную повинность, которая затрагивает судьбу моих детей, братьев и меня самого; я готов обсуждать то, что меня касается; но судить, куда распределить сорок тысяч земских денег, или Алешку-дурачка судить, - я не понимаю и не могу».

147
Да, конечно, участвовать в общественной жизни дело грязноватое, муторное и для большой души до чего только скользкое, а посему оно такое во всем непростое, а уж в особенности для всяческого рода горделивых чистоплюев.
И именно поэтому им и по сей-то день заняты те, кто никогда не забывают про свой собственный широкий карман.
И уж так тому быть всегда впредь, пока только не научится российская интеллигенции видеть этот мир в несколько ином вовсе не прекраснодушном свете.
Причем благодушие к самой дорогущей себе у нее зачастую сочетается с явственным презрением ко всем прочим - простым обывателям.
У того же Льва Толстого далеко не худшее отношение к простонародью.
Но, все ж таки, презрение к простому мужику в сочетании с тайной завистью к нему как и к его сословию буквально-таки само так и пышет из творчества воистину великого графа Льва Николаевича.

148
А ведь если говорить о сильном влиянии со стороны художественной литературы, то легче всего оно приживается, давя на мозг, как раз таки, тогда когда ведет во тьму предрассудков, а не к свету высших истин.
Вот еще один пример из творчества Льва Толстого, где он всерьез расшатывает старые догматические постулаты, но все новое насаждает с явным чистоплюйским усердием, дабы ни в чем таком грязненьком нисколько бы не запачкаться.
Лев Толстой «Война и Мир»
«Все мы исповедуем христианский закон прощения обид и любви к ближнему - закон, вследствие которого мы воздвигли в Москве сорок сороков церквей, а вчера засекли кнутом бежавшего человека, и служитель того же самого закона любви и прощения, священник, давал целовать солдату крест перед казнью". Так думал Пьер, и эта вся, общая, всеми признаваемая ложь, как он ни привык к ней, как будто что-то новое, всякий раз изумляла его. - "Я понимаю эту ложь и путаницу, думал он, - но как мне рассказать им все, что я понимаю? Я пробовал и всегда находил, что и они в глубине души понимают то же, что и я, но стараются только не видеть ее. Стало быть так надо! Но мне-то, мне куда деваться?" думал Пьер. Он испытывал несчастную способность многих, особенно русских людей, - способность видеть и верить в возможность добра и правды, и слишком ясно видеть зло и ложь жизни, для того чтобы быть в силах принимать в ней серьезное участие. Всякая область труда в глазах его соединялась со злом и обманом. Чем он ни пробовал быть, за что он ни брался - зло и ложь отталкивали его и загораживали ему все пути деятельности».

149
Ну что тут поделаешь, если этот мир переполнен скверной и любое его серьезное улучшение буквально-таки никому из нас чистых рук ну никак же оно не сулит и можно лишь суметь отличить, где грязь, а где напрасная кровь.
Но это кое-кому и вовсе-то неприятно, а самый быстрый путь он естественно, что кровавый, зато вот не грязный, а потому по нему идти будет широко, светло и раздольно, ведь всю черную работу на себя возьмут другие люди, ну а мы со светлой душой и вполне соответствующими мыслями, подготовим для этого хорошо вспаханную идеалистическую почву.

150
Конечно, совсем не ради порабощения злом делались все эти воззвания к добру, но заблуждения праведников человечеству, в конце концов, всегда обходились куда дороже, чем все злодейства упырей и вурдалаков рода людского.
Светлые намерения редко сбываются в их изначальной форме, поскольку любые теоретические выкладки потребуют длительной обкатки на практическом уровне.
Дело тут вовсе не в том, чтобы попросту насильственным путем отлучить от власти гнетущую и порабощающую его силу…
Нет, надо устранить причину безгласности и безропотности простых граждан, а именно дать им знания об их гражданских правах.
Это никак не может быть достигнуто путем обрушения общественной пирамиды.
Ведь она состоит из одних и тех же совершенно идентичных частей…
Просто кого-то она придавила, а кто-то находиться на самом кончике ее вершины.
Разницы-то нет и быть не может, будучи разрушена она обязательно примет прежний ее облик и исчезнут только самые хрупкие элементы ее конструкции все остальное останется в силе и даже более того еще сильнее в ней укрупниться.

151
Так, что реальной пользы для истинного блага народа от многообещающих в смысле сокрушения зла революций нет и не может быть никакой.
От них один только вред, как и от прочих стихийных бедствий.
Однако нет худа без добра, а без темных тупиков не может быть конечного света.
Да вот только славословя неудачные социальные эксперименты прошлого, говоря только об их так и не сложившейся будущности заложенной в целях и идеалах можно доиграться до следующей попытки отыграться за все постигшие нашу жизнь беды на нынешних привилегированных классах.

152
Пользы от разнузданной и кровавой войны внутри единоутробного общественного организма не будет ровным счетом совсем никакой.
Зато вот злые чаяния по поводу разрушения чего-то вконец опостылевшего и обветшалого приводят в дикий восторг всех тех, кто истово хочет под видом его полнейшего низведения на нет всего-то лишь его еще поболее укрепить, да только вот с всенепременным в этом деле своем участии.
Вот так и было с творчеством великого Чехова его достойные, светлые мысли прочно в русскую почву так ведь они не осели, зато его неразумные, плоские суждения послужили барабаном, бьющим в набат, вставайте, мол, люди против злосчастного угнетения, а не против грязных скотов, что гребут своими лапищами народное добро ну никак, не поучаствовав в самом его возникновении.
Плохой помещик свое добро порядком подрастеряет, а взяточник и вор на государственной службе наоборот только лишь разживется и, кстати, на том, что вовсе не имело к его интеллектуальным усилиям ровным счетом никакого хоть сколько-нибудь деятельного участия.

Он же все эти денежки неправедным путем нажитые - своим потом и кровью никак не полил, а то и другое бывает и в чисто интеллектуальном смысле.

153
Умный человек он ведь может, и нечто такое создать силой своего могучего интеллекта, что целый край будет затем благодаря его уму веками процветать, и вот тогда его большой дом и всевозможные удобства - это вполне справедливая плата за его ратный интеллектуальный труд – это ж тебе не нахапанное кем-то из общего кармана добро подчас в ущерб «злу» общественного процветания.

Но Чехов, к примеру, об этом, наверное, не знал или попросту совсем не пожелал чего-либо об этом действительно знать.
И вместо светлого, вечного, доброго он посеял семена логически плохо обоснованного всенеприятия неприметно для всякого другого глаза всей этой повседневно окружающей нас весьма «невзрачной» действительности…

154
Конечно, он только выражал дыхание своего времени, держа руку на его пульсе и совсем ведь не более того.
Все эти его суждения являлись всеблагими «слюнными выделениями» подгнившего в сутолоке грешного вездесущей интеллигентской болтологией - праздного бытия. Великое горе от ума исходило от душ людей далеких от всякого позитивного интеллектуального труда вне жестких рамок их профессиональной деятельности.
К тому же очень много говорить было их весьма прозаическим занятием в свободное от интеллектуальных трудов тяжких время.

Им было ну до чего только скучно жить на самом краю Европы, вдали от просвещенности и великих идей перевоплощения мира в некое совершенно иное его качество.
Ведь им-то до самой жути захотелось именно в России воплотить в жизнь все, то, что сверкало своим мишурным блеском пред их ученым взором из тех-то кожаных кожухов тяжеленных фолиантов европейских философов-схоластов.
И вот вместо того чтобы научить народ думать и читать им надо было его, понимаешь ли, вдохновить, а затем и возглавить просветившись высотами передовой европейской мысли.
И все ж это было так вовсе не потому, что их сознанию оказалось попросту недоступно всякое понимание элементарных житейских истин.

155
Российские прекраснодушные идеалисты все отлично понимали, причем до самых мельчайших его деталей, но были не готовы ни в чем поступиться своим самым основным жизненным постулатом, не пачкаться ни в каких нечистотах широкой общественной жизни.
Этот их извечный постулат сколь обыденного существования был обусловлен непримиримым их стремлением к хорошему и светлому в ущерб здравому смыслу, верещащему чего-то про то, что так сразу хорошее может быть найдено только там, где к нему все давно уже подготовлено, а иначе его будет надобно выуживать из клоаки застарелых общественных взаимоотношений, нисколько не брезгуя лезть туда своими нежными ручонками.
Судя по тому максимализму, что автору так уж хорошо знаком кто-то, конечно, тут же вымолвит.
«- Ну и как же именно интеллигентный человек уткнет свое чистое лицо в эту жуткую скверну общественной грязи, он же почти тут же станет вполне неотъемлемой ее частью?
Ответ на это будет примерно таков, да, как ему ей не стать, но только лишь в том единственном случае, если он весь в ней увязнет, а вот будут у него не очень-то чистые, дурно пахнущие руки…
…это ведь и окажется одним только явственным свидетельством того, что он такой же, как все человек, а не хитрый мерзавец с чистенькими дланями...
…крови на них, видите ли, может быть сколько душе угодно, а вот грязи им ни-ни никак им того нельзя, а то ж они от этого чересчур уж сильно в жутком дерьме всей душой извозюкаются.
Что с ними случается только с чего-то чужого подталкивания или даже вот с громыхающего слепым пылом молчаливого одобрения.

156
Такому человеку всего-то, что надо так это в кого-нибудь пальчиком потыкать, и обязательно же найдется кто-то, кто за него всю грязную работу с великой радостью сам сделает.
Автор считает, что раз уж руки отказываются марать грязью, то неминуемо от самого соприкосновения с грязной до тошноты стороной общественной жизни, они обязательно будут обагрены невинной кровью.

Чехов, Лев Толстой, Горький как раз таки и посеяли на русской почве семена таких представлений о мирском бытие, делающих дело и тех, кто громко и вульгарно чавкая, пожирает плоды чьих-то трудов праведных.
А оно, как и понятно, было очень хорошо усвоено тогдашним общественным организмом, и вот как раз таки вслед затем и всколыхнулась волна дикого насилия спровоцированного словесным поносом великих гениев всемирной, а не истинно российской литературы.
Им бы хоть как-то поступится своими общемировыми ценностями и всецело заняться чем-то своим и конкретным ведь им, по всей на то видимости, само же собой намекали.

Никак иначе, что Чехов именно за этим и отправился на остров Сахалин.

157
Но уж слишком-то все это было ему прямо-таки чуждо, и чересчур уж близка была его сердцу европейская культура, как и заря новой мысли, чтобы он посеял на русской почве какие-то совсем иные семена, те, что дали бы затем совсем иные ДОБРЫЕ всходы.

Чехов, Толстой, Достоевский воздвигли своими произведениями великое ханство, возвышенно либеральных снов о некой эре милосердия в самом ближайшем от нас будущем, надо мол, только отказаться от всех мер насилия, сблизится с народом, проникнуться его мудростью вот и все…

158
Возможно, что кто-то не связывает морским узлом жизнь с великим вымыслом, но на самом-то деле, все, что написано пером не только ни вырубишь и топором, но и само написанное может дать людям в руки топор, да к тому ж еще четко при этом, указать, а кого ж именно им еще понадобиться, этим самым топором зарубить, и главное собственно во имя чего.
Вот что пишет обо всем этом в его «Норильских рассказах» Сергей Снегов.
«И еще я думал о всевластии слов, с такой горечью объявленной пожилым человеком, лежавшим на соседней койке. Я вспомнил, что Мопассан когда-то писал, будто вся человеческая история для него - это набор сменяющих одна другую хлестких фраз. "Я не мир к вам на землю принес, но меч", "Кто ударит тебя в левую щеку, подставь правую", "Пришел, увидел, победил", "Еще одна такая победа, и я потеряю все мое войско", "Мертвые сраму не имут", "Здесь я стою, я не могу иначе", "Если в этих книгах то, что в Коране, то они не нужны; а если то, чего в Коране нет,
то они вредны", "Все погибло, государыня, кроме чести", "Париж стоит обедни", "Пусть гибнут люди, принципы остаются", "Государство - это я!"...
Много, очень много фраз, ставших вехами истории, прав Мопассан. Но всевластие слова? Слово, из зеркала бытия ставшее организатором и командиром бытия? Не верю! Не могу, не должен поверить! Ибо страшно жить в мире, где жизнью командует слово, а не дело. Прав, тысячекратно прав Фауст, отвергнувший евангельское "Вначале было слово". Он сказал: "И вижу я - деяние в начале бытия". Да, именно так, деяние, а не слово! Слово как было, так и остается зеркалом совершившегося действия».

159
А откуда ж оно все-таки взялось все это обилие властвующих над действительностью всемогущих слов, обернувшихся слепым орудием фанатиков, а также вот и сменивших их затем наглых прохиндеев?
А может быть все началось с тех, кто воплощал собой особый, книжный здравый смысл во всем противопоставляя ему, то чего можно было углядеть и самому без всякого назойливого в него тыканья…
И вот как раз таки этот самый великий талант русских классиков нигилистически вопрошать о «сокрушении оков великого зла» вот он-то и дозволил росткам иберийского абсолютизма прижиться на русской почве, а далее всецело прорости, дав вполне соответствующие всходы.
Вот конкретный тому пример.
Чехов «Невеста»
«- И как бы там ни было, милая моя, надо вдуматься, надо понять, как нечиста, как безнравственна эта ваша праздная жизнь, - продолжал Саша. - Поймите же, ведь если, например, вы, и ваша мать, и ваша бабулька ничего не делаете, то, значит, за вас работает кто-то другой, вы заедаете чью-то жизнь, а разве это чисто, не грязно»?

И на самом-то деле борьба с бездельниками дело ж оно совсем и во всем только чистое нисколько не грязное, а потому Чехов его себе и выбрал, так сказать, как наиболее удобную среду для сколь существенного выявления главных общественных пороков!
Это ж только если б он стал, будучи в не себя надрывно призывать к ответу всех жуликов разворовывающих государство, отчаянно и без конца глаголя о темных делишках взяточников и казнокрадов… тогда вот и впрямь его безмерно обдало бы грязью, причем с ног до головы... Его б тогда попросту заклевали всевозможными порицаниями, откровенной ненавистью, да и само по себе - это занятие ужасно мерзкое от него же так нехорошо сущей скверной-то пахнет.

160
Но Лев Толстой был готов хоть на сеновале, на свеженьком сене валяться и быть простым мужиком, хотя барин этого делать вовсе не должен, потому что это создает у народа крайне нездоровые иллюзии.

Простонародность интеллигенции в этой конкретной области до чего вредна, потому что в некоторых аспектах ей надобно во всем возвышаться над народом, так как именно это и обеспечивает нормальный порядок государстве, где каждый должен твердо знать свое правильное и естественное место.

161
Главной общественной задачей для любого представителя интеллигенции является искреннее на его рабочем месте отстаивание интересов своего народа.
То же самое касается и разумного управления рабочими кадрами, поскольку человек, имеющий за свой труд вполне достойную оплату для разумного работодателя куда предпочтительнее, чем тот, кого можно обобрать до последней нитки, выжимая из него все соки. Поскольку, давая ему только-то без чего, он попросту не сможет, продолжить свое скотское существование, значительно улучшить производительность и емкость производства никому ведь оно не удастся.

162
Если не платить одному хорошо, можно платить двум или троим плохо, а работы они сделают куда поменьше и качество ее будет куда похуже, а вот общая их зарплата все ж таки окажется несколько выше, чем-то, что надо было заплатить кому-то одному сытому и вполне довольному своей зарплатой - ответственному работнику.
Вот что писал по этому поводу гениальный по своему вдохновению писатель Лев Толстой в его романе «Война и мир».
«Вот уж нисколько: никогда и в голову мне не приходит; и для их блага вот чего не сделаю. Все это поэзия и бабьи сказки, - все это благо ближнего. Мне нужно, чтобы наши дети не пошли по миру; мне надо устроить наше состояние, пока я жив; вот и все. Для этого нужен порядок, нужна строгость... Вот что!" - говорил он, сжимая свой сангвинический кулак. "И справедливость, разумеется, - прибавлял он, - потому что если крестьянин гол и голоден, и лошаденка у него одна, так он ни на себя, ни на меня не сработает».

Но то хозяин, у него хозяйство-то было под самым боком, а не вся большевицкая власть, дающая одни лишь несусветной глупости советы.
В принципе в экономической сфере всякая власть довольно часто до чего глупа, поскольку ей подчас движут одни сиюминутные, меркантильные интересы, а вовсе не большие и общественные.
Она может ими только прикрыться как тем еще фиговым листочком, а к тому же и деньги у нее, как правило, чужие, своим потом и кровью вовсе не заработанные, а потому она их тратит, не по уму и сердцу, а как ей только самой, то в голову взбредет.

163
Однако чем менее интеллигенция пачкает свои чистые длани всегда такой грязной общественной деятельностью, а тем паче, чем более она замарает чистые листы бумаги своим безмерно упорным неприятием всей окружающей ее действительности, тем лишь скорее такое государство рискует оказаться в яме с мерзкими идеалистическими нечистотами.
Причем это никакое не ерничанье, а всего навсего простой и самый естественный факт.
Однако если кому-то на свой народ и вовсе не наплевать, то такой человек вполне обо всем достойно мыслящий действительно может принять участие в общественном движении, требующем от правительства предоставить наиболее достойным представителям простого народа приобресть то самое более чем обычное высшее образование.
Именно в этом и заключался положительный опыт Петра Первого и Михайло Ломоносова.
Но это разумное начинание на Руси, было ну совсем не в чести в том самом затем последовавшем 19 столетии.

164
Лев Толстой он ведь совсем другое предлагает.
Интеллигенции смешиваться с толпой? Оная от таких дел запросто свирепеет и ее так и тянет преуспеть в управлении своей собственной судьбой, совсем ничегошеньки в этом деле совершенно не понимая.
Как же только при таких делах суровой первобытности не возродиться?
Вот потому-то большая часть (праздных интеллектуально) слов Льва Толстого про простой народ и привели к одному только большему его закабалению в древних рамках средневековья, и нисколько не могли они привести его к истинному вызволению из оков нищеты и вечного рабства духа.
Однако вполне так возможно, что и сам он ни к чему воистину высокому никак не стремился, а просто возжелал некой абстрактной справедливости в ее чисто внешней, лишенной всякого конкретного содержания форме.
Вот пример его обиходного отношения к русскому мужику из той же «Анны Карениной».
«- Рабочие не хотят работать хорошо и работать хорошими орудиями. Рабочий наш только одно знает - напиться, как свинья, пьяный и испортит все, что вы ему дадите. Лошадей опоит, сбрую хорошую оборвет, колесо шинованное сменит, пропьет, в молотилку шкворень пустит, чтобы ее сломать. Ему тошно видеть все, что не по его. От этого и спустился весь уровень хозяйства. Земли заброшены, заросли полынями или розданы мужикам, и где производили миллион, производят сотни тысяч четвертей; общее богатство уменьшилось. Если бы сделали то же, да с расчетом...»

165
Но если расчет - это то, что предлагает Лев Толстой, то это, скорее всего одно только натужное и бессмысленное занятие, связанное с великой праздностью его ума, а не с истинным величием его необъятного (без всякой иронии) интеллекта.
Ведь у каждого живущего реальным, а вовсе не выдуманным здравым смыслом барина ну откуда ж у него могут взяться хоть какие-то и впрямь ласкающие ему душу иллюзии насчет того, что выйдя в поле с косой, он заслужит себе истинное уважение со стороны мужиков.
Поскольку все что ему действительно было надо так это хоть как-то заинтересовать их в самом конкретном, финансовом смысле и это ж полностью переменило бы все дело.

А точно также бить по карману за глупость, но это требует грязных мелочных дрязг, а у нас, видите ли, душа поэта и ничего другого кроме как взять косу и идти ею орудовать в поле нам-то попросту совсем ведь уже не останется.

166
А между тем нормальный метод хозяйствования, при котором все стоит на корыстном личном интересе, который кстати и дураку-то понятен, он ведь кроме всех его прочих достоинств еще и вполне так выгоден.
Абстрактным выводам философии надобно оставаться в надлежащем для них месте и не совать носа в дела реальной жизни.
Однако будучи вооружен знаниями теории и переговорив внимательно с практиками и со всем вниманием отдав и должною долю уважения можно поднять уровень обработки земли до чего-то и впрямь принципиально нового…
При этом надо б суметь совмещать это с чисто приказным методом и характером работы, поощряя «кусочком сахара» и наказывая лишением обеда за невыполнение данных барином распоряжений.

Уговорами, ими выходит одно только зло и разобщенность плодить, но этого ни Левины, ни Толстые ну совсем же не понимают, потому как живут сами собой и одним-то своим благополучием и дорожат, а о том, что народ живет хуже, вспоминают только тогда, когда речь идет об его всецелом преображении в неком ином облике, поближе к их сияющему аристократизму, всецело отделяющему их от серой массы бездушных как скотина холопов.

167
Надо ж было еще с малолетства сельчан как-то по иному воспитывать, а не щеголять пред ними лучшим, чем они знанием сельского хозяйства!
А то ишь чего ж это Лев Толстой удумал, так ведь и другим этот метод в идиотское пользование передал.
Нате, мол, вам берите и пользуйтесь еще ж, спасибо мне скажете за то, что я вас так от всей души просветил.

А между тем для действительно существенных перемен в обществе надо было, прежде всего, вполне осознанно позаботиться о воспитании будущего куда более обо всем сведущего поколения, а все эти разговоры с мужиками, которые вел Левин - это даже не коту под хвост, а так быку на рога.
Вот он пример из той же «Анны Карениной» ЧЕГО ТОЛЬКО ВЫХОДИЛО ИЗ ПОДОБНОГО «ВРАЧЕВАНИЯ МУЖИЦКИХ УМОВ»
«Другая трудность состояла в непобедимом недоверии крестьян к тому, чтобы цель помещика могла состоять в чем-нибудь другом, кроме желания обобрать их сколько можно. Они были твердо уверены, что настоящая цель его (что бы он ни сказал им) будет всегда в том, чего он не скажет им. И сами они, высказываясь, говорили многое, но никогда не говорили того, в чем состояла их настоящая цель».

168
Конечно, у них было здоровое недоверие! Ты сначала человека хоть в чем-нибудь научи, как ему действительно почувствовать себя тобой, а лишь, затем с ним на равных и разговаривай!
А то ж он ничего толком не понимает из тех вещей, что ему говорят, а если чему и внемлет, то совсем ведь в то не поверит, что и ему тоже это, в конечном итоге, окажется на деле выгодно…
Вот так оно и было в целом, а не только в каких-то отдельных мелких частностях.

169
Народ не верил в лучшую жизнь, а барин в нее верил, потому как жил томными надеждами светлейших европейских умов.
Однако с детства неприученные смотреть на помещика как-либо иначе кроме как исподлобья крестьяне не могли узреть в равенстве ничего иного акромя возможности безмерного разрушения и низведения дворцов до хижин.
Для них был неведом сладостный миг познания нового, а только лишь едок и горек корень всякой мудрости!
Вот они и прозябают в своей луже и весьма тому рады, а всякий кто их попытается из нее извлечь, предвещая тяжкий интеллектуальный труд для них как враг, так и несусветная скотина.
Ну а того кто призывает их к близкому счастью, в которое им надо всего-то только лишь поверить, да кишки повыпустить всем тем, кто их столь долго буквально-таки целыми веками притеснял, они поймут сразу же с полуслова.

170
Так что как уж оно выходит, нет лучше и задушевнее средства для привлечения великого множества людей, чем сыр в мышеловке, а правильные мысли - это жужжание мухи над ухом и вовсе-то не более того.
Автор имеет в виду, прежде всего силу агитационной критики, изложенную на бумаге совсем не бесталанным человеком, а не учебники или какую-либо иную профессиональную литературу.
В ней-то как раз и есть великий прок и истинное общественное благо!
Правда она развитию нравственных идей ну никак ни в чем не поспособствует, но зато вот ее планомерное изучение, приводит к более чем полноценному развитию личности, а когда человек становится в целом грамотнее, с ним и о морали поговорить уже вовсе не грех.

171
А книги по существенному усовершенствованию знаний должны быть доступны каждому по своему общему стилю, дабы всякий мог понять, а чего ж это в них вообще собственно изложено и о чем в них и вправду-то говорится.

Популяризация науки - это воистину святое дело, а уж в особенности коли - это ни в чем не касается инструкций как же именно в кустарных условиях изготовить сильное взрывчатое вещество.
И всякий добросовестный работник должен знать какая именно от всех совершаемых им действий будет реальная польза, а вот для этого ему необходимо должное образование, пусть даже и самое начальное.

172
Если б простой мужик в мудреной книжке хоть чего-нибудь да понял, так он уж точно б твердо знал, что это не его барин для своей личной надобности все это понапридумывал, а про то кто-то живущий где-то вдалеке (заграницей) уже совсем давно про то написал.
В этом не только ж огромная разница, но и сама суть правильного подхода к прогрессу, во всех столь разноликих сферах нашей непростой и нелегкой жизни.
Но Лев Толстой о таких вещах со всей очевидностью попросту совсем не думал.
Он когда писал свою великую «Анну Каренину», по всей на то видимости, счел только, то действительно нужным, чтоб не бывать России, в ее прежнем старом облике, ему-то надо было его во всем переиначить, а главное приблизить высоколобых людей к простонародью...

173
Вот все-таки как же тяжко и трудно оно выходит книга-то замечательная, великодуховная, а вреда от нее...
Ведь возражает великий граф Лев Николаевич против истинного народного образования, а это с его стороны был один лишь великий грех.
Вот его слова из той же одноименной «Анны Карениной».
«Но я все-таки не знаю, что вас удивляет. Народ стоит на такой низкой степени и материального и нравственного развития, что, очевидно, он должен противодействовать всему, что ему чуждо. В Европе рациональное хозяйство идет потому, что народ образован; стало быть, у нас надо образовать народ, - вот и все.
- Но как же образовать народ?
- Чтоб образовать народ, нужны три вещи: школы, школы и школы.
- Но вы сами сказали, что народ стоит на низкой степени материального развития. Чем же тут помогут школы?
- Знаете, вы напоминаете мне анекдот о советах больному: "Вы бы попробовали слабительное". - "Давали: хуже".
- "Попробуйте пиявки". - "Пробовали: хуже". - "Ну, так уж только молитесь богу". - "Пробовали: хуже". Так и мы с вами. Я говорю политическая экономия, вы говорите - хуже. Я говорю социализм - хуже. Образование - хуже.
- Да чем же помогут школы?
- Дадут ему другие потребности.
- Вот этого я никогда не понимал, - с горячностью возразил Левин. - Каким образом школы помогут народу улучшить свое материальное состояние? Вы говорите, школы, образование дадут ему новые потребности. Тем хуже, потому что он не в силах будет удовлетворить их. А каким образом знание сложения и вычитания и катехизиса поможет ему улучшить свое материальное состояние, я никогда не мог понять. Я третьего дня вечером встретил бабу с грудным ребенком и спросил ее, куда она идет. Она говорит: "К бабке ходила, на мальчика крикса напала, так носила лечить". Я спросил, как бабка лечит криксу. "Ребеночка к курам на насесть сажает и приговаривает что-то".
- Ну вот, вы сами говорите! Чтоб она не носила лечить криксу на насесть, для этого нужно... - весело улыбаясь, сказал Свияжский.
- Ах нет! - с досадой сказал Левин, - это лечение для меня только подобие лечения народа школами. Народ беден и необразован - это мы видим так же верно, как баба видит криксу, потому что ребенок кричит. Но почему от этой беды - бедности и необразования - помогут школы, так же непонятно, как непонятно, почему от криксы помогут куры на насести. Надо помочь тому, от чего он беден.
- Ну, в этом вы по крайней мере сходитесь со Спенсером, которого вы так не любите; он говорит тоже, что образование может быть следствием большего благосостояния и удобства жизни, частых омовений, как он говорит, но не умения читать и считать...
- Ну вот, я очень рад или, напротив, очень не рад, что сошелся со Спенсером; только это я давно знаю. Школы не помогут, а поможет такое экономическое устройство, при котором народ будет богаче, будет больше досуга, - и тогда будут и школы».

174
Однако чего ж это вообще можно было ждать от взрослого мужика или тем более от его бабы?
А ведь всякое маломальское образование помогает человеку осознать себя разумным членом общества!
А вот тогда из простых людей и могут выделиться те, кто поднимутся на значительную высоту в запутанных и темных коридорах власти.
Они-то и изменят подход немыслимо заносчивого чиновничества к простому труженику, да и сам он тоже в конце концов научиться, лучше отстаивать свои истинные человеческие права…
Незнание это ужасный бич...
И откуда б не пришла беда отсутствие всякой образованности несет в себе величайший вред…
Вот отличный тому пример из «Записок юного врача» Михаила Афанасьевича Булгакова.
– Вот что, – сказал я, – видите ли… Гм… По-видимому… Впрочем, даже наверно… У вас, видите ли, нехорошая болезнь – сифилис…
Сказал это и смутился. Мне показалось, что человек этот очень сильно испугается, разнервничается…
Он нисколько не разнервничался и не испугался. Как то сбоку он покосился на меня, вроде того, как смотрит круглым глазом курица, услышав призывающий ее голос. В этом круглом глазе я очень изумленно отметил недоверие.
– Сифилис у вас, – повторил я мягко.
– Это что же? – спросил человек с мраморной сыпью.
Тут остро мелькнул у меня перед глазами край снежнобелой палаты, университетской палаты, амфитеатр с громоздямися студенческими головами и седая борода профессора венеролога… Но быстро я очнулся и вспомнил, что я в полутора тысячах верст от амфитеатра и в 40 верстах от железной дороги, в свете лампы молнии… За белой дверью глухо шумели многочисленные пациенты, ожидающие очереди. За окном неуклонно смеркалось и летел первый зимний снег.
Я заставил пациента раздеться еще больше и нашел заживающую уже первичную язву. Последние сомнения оставили меня, и чувство гордости, неизменно являющееся каждый раз, когда я верно ставил диагноз, пришло ко мне.
– Застегивайтесь, – заговорил я, – у вас сифилис! Болезнь весьма серьезная, захватывающая весь организм. Вам долго придется лечиться!..
Тут я запнулся, потому что, – клянусь! – прочел в этом, похожем на куриный, взоре, удивление, смешанное явно с иронией.
– Глотка вот захрипла, – молвил пациент.
– Ну да, вот от этого и захрипла. От этого и сыпь на груди. Посмотрите на свою грудь…
Человек скосил глаза и глянул. Иронический огонек не погасал в глазах.
– Мне бы вот глотку полечить, – вымолвил он.
«Что это он все свое? – уже с некоторым нетерпением подумал я, – я про сифилис, а он про глотку!»
– Слушайте, дядя, – продолжал я вслух, – глотка дело второстепенное. Глотке мы тоже поможем, но самое главное, нужно вашу общую болезнь лечить. И долго вам придется лечиться – два года.
Тут пациент вытаращил на меня глаза. И в них я прочел свой приговор: «Да ты, доктор, рехнулся!»
– Что ж так долго? – спросил пациент – Как это так два года?! Мне бы какого-нибудь полоскания для глотки…
Внутри у меня все загорелось. И я стал говорить. Я уже не боялся испугать его. О, нет, напротив, я намекнул, что и нос может провалиться. Я рассказал о том, что ждет моего пациента впереди, в случае, если он не будет лечиться как следует. Я коснулся вопроса о заразительности сифилиса и долго говорил о тарелках, ложках и чашках, об отдельном полотенце…
– Вы женаты? – спросил я.
– Женат, – изумленно отозвался пациент.
– Жену немедленно пришлите ко мне! – взволновано и страстно говорил я. – Ведь, она тоже, наверное, больна?
– Жену?! – спросил пациент и с великим удивлением всмотрелся в меня.
Так мы и продолжали разговор. Он, помаргивая, смотрел в мои зрачки, а я в его. Вернее, это был не разговор, а мой монолог. Блестящий монолог, за который любой из профессоров поставил бы пятерку пятикурснику. Я обнаружил у себя громаднейшие познания в области сифилидологии и недюжинную сметку. Она заполнила темные дырки в тех местах, где не хватало строк немецких и русских учебников. Я рассказал о том, что бывает с костями нелеченого сифилитика, а попутно очертил и прогрессивный паралич. Потомство! А как жену спасти?! Или, если она заражена, а заражена она наверное, то как ее лечить? Наконец, поток мой иссяк, и застенчивым движением я вынул из кармана справочник в красном переплете с золотыми буквами. Верный друг мой, с которым я не расставался на первых шагах моего трудного пути, сколько раз он выручал меня, когда проклятые рецептурные вопросы разверзали черную пасть передо мной! Я украдкой, в то время, как пациент одевался, перелистывал странички и нашел то, что мне было нужно.
Ртутная мазь – великое средство.
– Вы будете делать втирания. Вам дадут шесть пакетиков мази. Будете втирать по одному пакетику в день… вот так…
И я наглядно и с жаром показал, как нужно втирать, и сам пустую ладонь втирал в халат…
– …Сегодня – в руку, завтра – в ногу, потом опять в руку – другую. Когда сделаете шесть втираний, вымоетесь и придете ко мне. Обязательно. Слышите? Обязательно! Да! Кроме того, нужно внимательно следить за зубами и вообще за ртом, пока будете лечиться. Я вам дам полоскание. После еды обязательно полощите…
– И глотку? – спросил пациент хрипло, и тут я заметил, что при слове «полоскание» он оживился.
– Да, да, и глотку.
Через несколько минут желтая спина тулупа уходила с моих глаз в двери, а ей навстречу протискивалась бабья голова в платке.
А еще через несколько минут, пробегая по полутемному коридору из амбулаторного своего кабинета в аптеку за папиросами, я услыхал бегло хриплый шепот:
– Плохо лечит. Молодой. Понимаешь, глотку заложило, а он смотрит, смотрит… то грудь, то живот. Тут делов полно, а на больницу полдня. Пока выедешь, – вот те и ночь. О, Господи! Глотка болит, а он мази на ноги дает».

И если и можно хоть в чем обвинить этого простого мужика так это разве что в том, что его в детстве ничему путному так вот и не научили, а то б он ученые речи хоть как-то приучился вполне серьезно воспринимать.
А так, несмотря на то, что он мог быть вполне толковым и грамотным человеком во всем, что он действительно понимал, однако ж все эти мудреные разговоры для его ума были как об стенку горох.

175
И кстати прочитанные кем-то книги есть одно огромное зло, когда люди с их помощью как фиговым листочком прикрываются от всей им крайне нелицеприятной социальной действительности.
А ведь Львом Толстым люди зачитывались буквально как «Евангелием», что было до самой последней крайности совершенно же неразумно!
И не зря его от церкви все-таки отлучили!
Его «Воскресенье» это ж и есть сколь уж приторное материалистическое Евангелие.
Как-то раз в письме к кому-то он выразил намерение нечто такое выразить на бумаге, ну а дальше сопоставить одно с другим дело нехитрое.

И это именно Лев Толстой и создал разруху в головах, о которой говорил булгаковский профессор Преображенский.

176
Великий талант он кроме всех прочих своих достоинств еще и оказывает сильнейшее этическое влияние на общество, в котором он живет.
Причем свое собственное поколение талантливого человека всегда понимает куда получше, чем все за ним последующие
А светлой душе Льва Николаевича Толстого всего-то так вдруг захотелось покоя, вот и он навязал умиротворение бурлящему котлу общественного российского бытия.
К чему только все это могло привести впоследствии о том и вовсе нет прока рассуждать, поскольку видящий да обрящет, а слепые пускай пеняют сами на себя, потому, как и сегодня к тоталитаризму склоняет «великая троица» Лев Толстой, Достоевский, Чехов, а Горький он плетется далеко за ними в хвосте.
И кстати артиллерийский поручик Лев Толстой эту троицу собой явно возглавляет…

177
А между тем другой боевой офицер Деникин, не удалившийся от всех забот и тревог в свое имение, в его многотомной книге «Очерки русской смуты» размашисто махая пером, словно саблей так вот и пишет о самых прямых и косвенных причинах застоя в русском обществе своего времени.
«С другой стороны, армия представляла из себя плоть от плоти, и кровь от крови русского народа. А этот народ в течение многих веков того режима, который не давал ему ни просвещения, ни свободного политического и социального развития, не сумел воспитать в себе чувства государственности, и не мог создать лучшего демократического правительства, чем то, которое говорило от его имени в дни революции».

Но разве было хоть какое-то дело революционерам от революции до тех действительно конкретных задач, которые им надо было решить в России для ее истинного и подлинного процветания?
В тех книгах, что они читали, и писали, не было места практическому светлому разуму, а одной лишь весьма абстрактной его тени, которая будучи всецело удлинена более чем подходящими к тому обстоятельствами, вполне могла б достигнуть, в том числе и третьего тысячелетия.

178
А к тому ж еще в результате активного и явственного полнейшего вымирания всего человеческого рода или скажем вследствие его полнейшего одичания, тогда вот тоже ничего из намеченного светлыми мечтами о будущем осуществиться ну никак уж оно не сможет.
Вот что предрекает ему Джек Лондон в его антиутопии «Алая чума»
«Алая Чума пришла в 2013 году. Господи, подумать только! Минуло уже шестьдесят лет, и я единственный, кто остался в живых с тех времен».

А ведь и вправду литературу в случае некой смертоносной эпидемии, что кто его знает, может и загонит в гроб все нынешнее человечество, очень охотно станут читать крысы, и вот будут же внимательно изучать черви, кстати, пожалуй, и с куда большей пользой для себя, чем это делаем мы.

179
Зато как в ней красиво создается сказочная иллюзия вместо истинной жизни со всеми ее коллизиями как о том пусть и нехотя писал тот же самый граф Лев Николаевич Толстой в его незабвенной «Анне Карениной».
«На каждом шагу он испытывал то, что испытывал бы человек, любовавшийся плавным, счастливым ходом лодочки по озеру, после того как он бы сам сел в эту лодочку. Он видел, что мало того, чтобы сидеть ровно, не качаясь, - надо еще соображаться, ни на минуту не забывая, куда плыть, что под ногами вода и надо грести, и что непривычным рукам больно, что только смотреть на это легко, а что делать это хотя и очень радостно, но очень трудно».

А ведь в этом-то и заключается вся основная разница между тем, кто творит и тем, кто радостно и праздно поглощает плоды его трудов.
И у последних весьма во всем правоверных иногда вот становится, очень уж приметна более чем явственная тенденция к праведному гневу или всепрощению в полнейшей зависимости от сложившейся на тот момент в весьма дружном великосветском обществе священнодействующей конъюнктуры.

180
Так что, как уж иногда бывает лютостью и жестокостью наслаждаются чувственно развитые сердца, когда им суждено лицезреть поверженное вековое зло или с предельной точностью до наоборот, в тот самый момент, когда б надо проявить строгость, они вдруг переполняются до самых краев великим и безмерным человеколюбием к ближнему согрешившему, вроде как нечаянно, совсем ненароком.
Вот тому пример из «Записок борона Врангеля».
«В то время как на фронте не прекращались ожесточенные бои, в тылу армии постепенно налаживался мирный уклад жизни. В городе открылись ряд магазинов, кинематографы, кафе. Царицын ожил. Первое время имели место столь свойственные прифронтовым городам картины разгула тыла, скандалы и пьяные дебоши. Однако, учитывая все зло, могущее явиться следствием этого, я, не останавливаясь перед жестокими мерами, подавил безобразие в самом корне. Воспользовавшись тем, что несколько офицеров во главе с астраханским есаулом учинили в городском собрании громадный дебош со стрельбой, битьем окон и посуды, во время которого неизвестно каким образом пропала часть столового серебра, я предал их всех военно-полевому суду по обвинению в вооруженном грабеже. Суд приговорил есаула, известного пьяницу и дебошира, к смертной казни через расстреляние, а остальных - к низшим наказаниям. Несмотря на многочисленные обращенные ко мне ходатайства губернатора, астраханского войскового штаба и ряда лиц, приговор был приведен в исполнение и соответствующий мой приказ расклеен во всех общественных и увеселительных местах города. После этого случая пьянство и разгул сразу прекратились».

181
И это действительно восторжествовала та самая истинная справедливость, поскольку с разнузданным злом нужно бороться с вполне ОФИЦИАЛЬНОЙ жестокостью!
А вот если начать насильно приобщать людей к высшим ценностям, то у них тогда невольно куда-то само собой западает свойственное почти всякой человеческой натуре самопожертвование ради ближнего своего или дальнего (смотря как оно у кого).
И совсем же нет того, чтобы его изначальной первопричиной был какой-то кем-то исключительно надуманный полумифический альтруизм!
Нет и тысячу раз нет, всякой ему первопричиной является развитой эгоизм, всего-то навсего, выходящий за рамки чисто животного дрожания за свою собственную шкуру.
Хотя у животных действительно в самом их инстинкте самосохранения заложена забота о потомстве, а в том числе и ценой своего собственного бесценного существования.

182
Но определенного рода литература, распинает душу человека на кресте, заставляя его поверить в некие высшие ценности, находящиеся где-то там вне всяких пределов его сознания и чувств.
Причем самой явственной тому первопричиной служит всенепременное следование каким-то донельзя возвышенным идеалам в своей абстрактной сути до чего невообразимо заоблачным, однако совершенно неприменимым в деле стоящего того переустройства столь уж многогранно многогрешной человеческой натуры.
Стремясь куда-то к недосягаемым звездам люди, не только остаются без твердой опоры, но и «моральные кости» они ж себе еще переломают и заторчат они во все стороны наружу...
А отсюда и некроз совести и морали...

183
Вот примерно как описывает подобные явления классик общемировой литературы Майн Рид в его замечательном романе «Квартиронка».
«...Новой Англии - колыбель пуританизма, где исповедуется самая суровая религия и строгая мораль.
Но странным это кажется только на первый взгляд. Один южанин так объяснил мне это явление: Как раз в тех странах, где распространены пуританские взгляды, больше всего процветают всевозможные пороки. Поселения Новой Англии - оплот пуританизма - поставляют наибольшее число мошенников, шарлатанов и пройдох, позорящих имя американца, и это неудивительно: таково неизбежное следствие религиозного ханжества. Истинную веру подменяют чисто внешним благочестием и формальным соблюдением обрядности, и люди забывают о долге перед своим ближним; сознание долга отходит на второй план, и им пренебрегают».

184
Советский пуританизм утверждающий, что первым делом, первым делом самолеты тоже своего рода религиозный, ханжеский фанатизм только вот отрицающий идею Бога и рукотворное сотворение вселенной.

Так что порождение им всех тех ужасных качеств в сущей краткости описываемых Майн Ридом было делом вполне ведь естественным и более чем объяснимым.
Создавая фантастические иллюзии, было б невозможно не «упрятать под сукно» естественную человечность и истинный гуманизм.
Парадное самопожертвование прямиком ведет к тому, что человек в пороховом дыму теряет, все то истинное, что им и вправду должно двигать...
Любовь и веру в будущее своей воистину великой родины.
Все это убивает шагающий широким строем бешеный энтузиазм некого стадного чувства вместо веры в себя и чувства личной ИНДИВИДУАЛЬНОЙ сопричастности к делу защиты своей страны от ее подлых и вероломных врагов.
Единение масс под общим для них флагом дает им единый порыв, делает их братьями и сестрами?
Может и делает, но воистину добиться этого, можно будет только же изнутри, а не каким-то сугубо внешним воздействием.

Поскольку конечный результат может быть только в конец обратен всему воистину желаемому...
Именно благодаря внешне навязанной человеку морали он и становится сущим зверем не помнящим зачем его родили на свет.
И им уже будут двигать слепые инстинкты возвеличиваемые до самых небес им наспех выученной «правдой».
Смерть всех простых человеческих навыков и элементарных для каждого из нас чувств более всего при этом касается натур паразитических, старающихся везде и во всем урвать свой кусок общественного пирога.
Именно такие люди липнут к идеологизированной власти и безропотно делают все, что она прикажет в надежде, что она это оценит и когда надо подмигнет и спешит все творимые ими бесчинства на трудный, но правильный процесс перевоспитания трудового народа в духе новых и светлых идей.
Ну а обманутый грядущим несбыточным счастьем народ верит всему только пока беда не нагрянет, а как она грянула, так и вера в нем лопаться начинает, словно та еще скорлупа...
«Вылупившееся цыплята» так вдруг начинают то понимать, что великий инкубатор славных идей всего лишь зловонная яма...
...а от таких выводов и до реальной измены недалеко...

185
«Вылупившееся из тьмы скрывавших от них реальный мир иллюзий» люди начинают вдруг понимать, что великий инкубатор славных идей всего-то зловонная яма...
...а от таких выводов и до реальной измены недалеко...
Спрятавшаяся за чужими спинами партократии яростно доказывающая свою способность нести смерть, прежде всего своим и только своим насылала волны всепоглощающего страха, что, в конечном счете, приводил солдат к совершенно правильному выводу всех они не расстреляют...
И вот этаким макаром проклятые большевики и создали массовое бегство с позиций в 1941, однако ж, они всегда были хитрее, а потому они, прознавши про часто искусственно нагнетаемую истерику и панику в рядах тут же поставили позади воюющих частей пулеметы, из которых они и отстреливали своих отступающих.

186
Сердца у тех, кто отстреливал не было ведь совсем у них вместо него были твердые убеждения и твердый их несгибаемый характер будоражила гордая стать верного выбора партии назначившей именно его на эту важную должность...
Ведь именно ему было ей доверено отстреливать паникеров и дезертиров, а если у кого рука дрогнет так его самого на фронт, а сама мысль об этом у многих из тех «правильных ребят» тут же поднимала жесткую шерстку на загривке.
Им подлым и низколобым было внушено, что они первый эшелон защиты родины, а на передовой в грязи возится второй, который только распусти все по своим домам и огородам разбредутся.
Приказ «Не шагу назад» это же верх «чиновничьего оккультизма» все у них на бумаге не так как в настоящей действительности...

Просто всего-то, за землю костьми лечь - это ж призыв муравьиной королевы к ее совершенно безропотным защитникам, безмозглым насекомым.
И кстати разумное геройство во время всеобщей паники, это ж вообще нонсенс, потому что человек он все-таки животное стадное.

187
Во время разгула всеобщей анархии выходит наружу все самое исподнее в человеческой натуре, а между тем то главное, что вообще должна была прививать возвышенная литература, так это умение подавлять бесчеловечность, и, отсекая ее корни, не проливать при этом реки крови невинных жертв.

Приучить к этому вполне могли великие писатели 19 столетия, но они-то как раз совершенно самоустранились от сей архиважной задачи, еще и подлив масла и в без того уже великий пламень человеческих страстей.

188
Надо ж было Льву Толстому, выдавливая из себя раба наружу, сделать рабство всеобщим внешним фактором!!!
Действовать иначе было б совсем нелегко, ведь правильная дорога всегда тяжела и трудна для всякого идущего по ней.
Также впрочем, как и жить своим собственным умом, а не сердцем, или ж некими где-либо позаимствованными чужими мудрстваниями, из тех, что всецело оторваны от всякой русской почвы.
Но тогда пришлось бы не только раба из себя выдавливать, но и идти против течения, что гораздо тяжелее, чем во всем и всегда ему следовать.

189
Однако в этом и проявляется рабство большой души, а Лев Толстой зачастую интуитивно следовал за пороками своего века, как впрочем, и другие деятели добра его подлинно великой страны, а все-таки чего ж тут поделаешь, сколь ведь многие из них были ну совсем без своего царя в голове.

А ведь все-таки мог бы всеми любимый Лев Николаевич (если б конечно того захотел) вдруг взять, да обеспокоиться о почти бескровном преодолении барьера разнузданной дикости, той самой прежней Россией...
Она ж себе чуть было хребет не сломала возле самого финиша, который мог бы ее возвеличить совсем же в ином не имперском плане!

190
Деникин в его книге «Очерки русской смуты» размашисто пишет нам о том, во что собственно обошлась интеллигенции в России великая любовь к самой себе во всей ее европейской утонченности, выражавшейся в нежной доброте к сладкоречиво высказанным мыслям, а также во всегдашнем стремлении к внутреннему ничем не нарушаемому покою.
«Одно бесспорно, что аграрная реформа запоздала. Долгие годы крестьянского бесправия, нищеты, а главное, - той страшной духовной темноты, в которой власть и правящие классы держали крестьянскую массу, ничего не делая для ее просвещения, - не могли не вызвать исторического отмщения».

А все ж от желания, совсем вот не пачкаться ни в какой грязи, но зато жить в великом единении с родимым краем!
Чехов в его рассказе «В родном углу» полностью и до конца раскрывает данное устремление российской интеллигенции.
«О, как это, должно быть, благородно, свято, картинно - служить народу, облегчать его муки, просвещать его. Но она, Вера, не знает народа. И как подойти к нему? Он чужд ей, неинтересен; она не выносит тяжелого запаха изб, кабацкой брани, немытых детей, бабьих разговоров о болезнях. Идти по сугробам, зябнуть, потом сидеть в душной избе, учить детей, которых не любишь, - нет, лучше умереть! И учить мужицких детей в то время, как тетя Даша получает доход с трактиров и штрафует мужиков, - какая это была бы комедия! Сколько разговоров про школы, сельские библиотеки, про всеобщее обучение, но ведь если бы все эти знакомые инженеры, заводчики, дамы не лицемерили, а в самом деле верили, что просвещение нужно, то они не платили бы учителям по 15 рублей в месяц, как теперь, и не морили бы их голодом. И школы, и разговоры о невежестве - это для того только, чтобы заглушать совесть, так как стыдно иметь пять или десять тысяч десятин земли и быть равнодушным к народу. Вот про доктора Нещапова говорят дамы, что он добрый, устроил при заводе школу. Да, школу построил из старого заводского камня, рублей за восемьсот, и "многая лета" пели ему на освящении школы, а вот, небось, пая своего не отдаст, и, небось, в голову ему не приходит, что мужики такие же люди, как он, и что их тоже нужно учить в университетах, а не только в этих жалких заводских школах».

191
Вот наотрез отказывался понимать, Чехов, тот несомненный и более чем явственный факт, что естественное состояние души человека - это и есть та самая сельская среда, в которой он живет и может и не надо его от нее отрывать, а в особенности силой.
Кто достоин тот свое и так возьмет и брал без всяких исходивших слюной пропагандистов лучшей жизни.

Но надо же было Чехову все непременно переиначить, создать искусственного счастливого человека с ценностями во всем иными, чем они были у того самого простого крестьянина.
Лично ему был нужен некто иной - озаренный зарей возвышенных идей, где-то мелькнувших на горизонте, но еще далеких от нас, как мираж в безводной пустыне.
Его понимаешь ли вовсе б то не устроило, чтоб все мужики в начальных школах грамоте обучились, ему каждому подавай по университетскому образованию, разумеется, что ради одного только равноправия, а не просто так от глупой и самосозерцательной спеси.

192
А между тем большой писатель Куприн приводит вполне стоящий тому пример, как же все-таки тяжело из века в век необразованным людям выходить на дорогу знаний, где им буквально все было внове и совершенно же непонятно, как оно там и чего.
Куприн «Олеся»
«Ярмола никак не мог представить себе, почему, например, буквы "м" и "а" вместе составляют "ма". Обыкновенно над такой задачей он мучительно раздумывал минут десять, а то и больше, причем его смуглое худое лицо с впалыми черными глазами, все ушедшее в жесткую черную бороду и большие усы, выражало крайнюю степень умственного напряжения.
- Ну скажи, Ярмола, - "ма". Просто только скажи - "ма", - приставал я к нему. - Не гляди на бумагу, гляди на меня, вот так. Ну, говори - "ма"...
Тогда Ярмола глубоко вздыхал, клал на стол указку и произносил грустно и решительно:
- Нет... не могу...
- Как же не можешь? Это же ведь так легко. Скажи просто-напросто
"ма", вот как я говорю.
- Нет... не могу, паныч... забыл...»

А между тем этот же человек с лесом и землей был на ты, и подчас знал многое из того, что и профессору ботанику не так чтоб всегда было столь уж и известно.

193
Из века в век, то, что раньше было сложным для всех, затем незаметно из века ввек значительно упрощается.
Вот, к примеру, основы геометрии 2000 лет назад, то, что сегодня изучают все в 7-8 классах общеобразовательной школы было чем-то навроде высшей математики и овладеть этими знаниями могли лишь немногие.
Да даже ведь и 100 лет назад изучение начал алгебры, было делом трудоемким и переход от цифр к буквам занимал в четыре раза больше времени, чем он занимает сегодня.
Вот тому маленький пример.
Александр Куприн «Яма».
Это неизбежно.
«Вспомните, Лихонин, как нам был труден переход от арифметики к алгебре, когда нас заставляли заменять простые числа буквами, и мы не знали, для чего это делается».

А делается - это в том числе и для того, чтобы приучить к абстрактному мышлению, и быстро это не происходит.

194
Но проблема, она в том ведь и состоит, что некоторые так вот действительно верят, что можно все видоизменить в один единственный день, не тратя на то без остатка силы всего своего поколения.

И откуда ж она взялась на Руси вся эта тяга к быстрому навязанному чисто извне преобразованию и отмене всех тягот прежнего бытия?
А все это естественно от книг европейских авторов огненосцев нового света в древней обыденной полутьме.

195
В России все эти слащавые благоглупости к тому ж еще были весьма изрядно утрированы, а также и несколько извращены, буквальным, а куда точнее сказать впрямь-таки буквоедским их досужим пониманием.
Похоже на то, что Чехов желал, чтобы рабочие и крестьяне учились в университетах, а интеллигенция пол подолом протирала, дабы из народа далее никак им уже далее не выделяться.
Эта тенденция прослеживается ни в одном только его произведении, а потому не может быть одной лишь досадной оплошностью или скажем так сущей случайностью.
И вот в этом-то Чехов и видит тот самый крест, который должны нести на себе люди развитые, дабы наступило то самое всеобщее благоденствие.
Все должны были по его воззрениям безотказно трудиться и все до единого должны были быть полезны обществу, ну а это два конца одной и той же острой палки.

196
А то, чего нет на деле важнее так - это того чтобы важные государственные должности не обсиживались всевозможными взяточниками и казнокрадами, а тупицы и невежды силовыми структурами не командовали...
Однако про них в творчестве Чехова, лично автору этих строк, почти ничего так и не попадалось.

У него может, и есть что-нибудь еще акромя четырех коротких юморесок «Мелюзга» «Надлежавшие меры» «Разговор человека с собакой» «Ушла».
Однако о таких вещах надо было писать целые повести и как раз таки в этом-то аспекте и надо было обличать российское общество, а не отыгрываться на бездельниках, и не склонять людей интеллектуального труда - к труду бессмысленному, физическому.

197
Ведь оный вовсе не облагораживает саму душу человека и самое жуткое социальное явление с ним неразрывно связанное, так это в сущности то, что результат всеобщего труда совершенно безнаказанно кем-либо обстоятельно разворовывается, поскольку кругом взяточничество, кумовство, невежество чиновников в делах, которыми они, так или иначе, заправляют.
Вот кого Чехову пронзить острым своим гусиным пером, так нет, ему ж, бездельники во всем досаждают своей вящей бездумной и безыдейной праздностью.
А такие его рассказы как «Неприятность» и «Шило в мешке» погоды вовсе не сделали!
Вот еще пример из его позднего творчества.
Чехов «Невеста»
«Вчера Саша, ты помнишь, упрекнул меня в том, что я ничего не делаю, - сказал он, помолчав немного. - Что же, он прав! бесконечно прав! Я ничего не делаю и не могу делать. Дорогая моя, отчего это? Отчего мне так противна мысль о том, что я когда-нибудь нацеплю на лоб кокарду и пойду служить? Отчего мне так не по себе, когда я вижу адвоката, или учителя латинского языка, или члена управы? О матушка Русь! О матушка Русь, как еще много ты носишь на себе праздных и бесполезных! Как много на тебе таких, как я, многострадальная»!

198
Вот уж действительно слезы в три ручья как у Ярославны ей-богу!
А ведь наличие людей проживающих свое состояние в западном мире вовсе не мешает ему всецело процветать.
Да, там имеются люди, что получили солидное наследство, и тихо его проживают.

Кроме того там хватает и профессиональных безработных, живущих за счет государства всю свою сознательную жизнь.
И в прежней России тоже ж были те еще растяпы, фаты и моты, из числа тех что, проматывали свое состояние буквально-таки подчистую, причем в самый короткий срок, и делали они это с великим шиком и помпой, однако целые области совсем не из-за этого по временам голодали.
Причину их страданий полновесно описал Салтыков-Щедрин в его книге «История одного города»
«Не то что в других городах, - с горечью говорит летописец, - где железные дороги не успевают перевозить дары земные, на продажу назначенные, жители же от бескормицы в отощание приходят».

Это отнюдь не злая сатира, часто чего-то привирающая ради красного словца, а самое истинное тогдашнее положение вещей.
Никому ведь не стоит идеализировать старую Россию исторические корни большевизма в ней самой и есть еще при царизме народ голодом морили, во времена бескормицы, в массовом порядке вывозя заграницу зерно...

199
Сам же переход денежных средств из беспутных рук в путные дело-то и вовсе оно не опасное для самих средств как таковых и если герой рассказа Куприна Гуга Веселов (именно так назывался и сам рассказ) всего лишился, от этого промотанные им имущество нисколько не пострадало, а может и более того только лишь выиграло.
Вот отрывок из этого произведения Куприна.
«Встречался я с ним, правда, очень редко, еще в то время, когда он проедал и пропивал несколько наследств: дядино, мамино, папино, тетино, двоюродных бабушек,- наследств, в виде каменных домов с суточными номерами, трактиров, торговых бань, даже чуть ли не публичных заведений. Много рассказывали в городе, а иногда и в печати об его диковинных, чисто по-русски несуразных кутежах, в которых смешивались остроумие с жестокостью, грязь с изысканностью, издевательство с трогательными порывами».

Но то к делу вовсе же не относится, питейные заведения всего мира буквально-таки полны всякого рода гуляками часто через это теряющими не одно только свое человеческое достоинство, но также и все имеющиеся у них достояние, однако то совсем не беда для всего общества в целом.

200
Страшной бедой для любого государства является абсолютное безверие, а также коррупция и своеволие из-за отсутствия четкого контроля центральной власти над мелкими ее наместниками на местах, что при таких делах становятся царьками и только от их благоволения и зависит всякое обустройство... благополучное избавление от тех или иных бед и невзгод или ж затянувшихся тяжб - простых смертных.

А производное всего этого великая тьма духа, передаваемая из поколение в поколение от отца к сыну, извечная тягомотина царствия невежд в родимом крае, как и полновесного мученического венца, всякому в его раздольных пределах творению божьему.
И это именно воровство и коррупция невиданных нигде более кроме как в самой России масштабов, и послужили причиной многих бед, но нисколько ж не наличие на ее земле праздных людей, которые б не смогли даже если б очень того захотели вместить в себя за раз более одного обеда или уж тем более чересчур плотного ужина.

201
Не в них самих тут было дело, а куда как скорее в тех вконец зажравшихся чиновниках, которые вполне так могут иметь столько золотых украшений, что хватило бы на добрую сотню рук и все им будет только мало, да мало...
А между тем та самая безразмерная алчность и неразборчивость в средствах по достижению средств к достатку во всем до чего только смогут дотянуться чьи-то волосатые лапищи, никогда же на деле не волновала ни Чехова, ни Льва Толстого, ни даже Достоевского.
Им бы все только с идеалами в чехарду играть, а они милые все заблудшие души сами собой на свет божий и выведут.

202
В сплошном розовом тумане своих радужных надежд на светлое будущее, а также и до чего только алмазном блеске святых и на веки вечные непогрешимых истин само собой тонет всякое иное более здравое начало.

Причем в особенности - это происходит, именно тогда, когда разрозненные мысли из полуразумной, плохо обдуманной логически теории превращаются в некое весьма назойливое руководство к конкретным действиям в обыденной практике повседневного бытия.

203
И прозорливый душка Чехов он-то пытается вполне возможно, что и весь род человеческий научить уму разуму в поисках лучшей доли вне извечного осоловелого безделья и тупой полупраздности...

Все это он намеревался вытеснить искрометным миром светлых идей...
В то время как другой великий лекарь душ человеческих достопочтимый доктор Булгаков стремился посеять в народе семена разума, чувственности, мечтательности, одухотворенности и человечности…
Причем надо б и то заметить, что между Чеховым и Булгаковым была еще одна, ну до чего существенная разница.
С одной стороны оба они принципиальные российские идеалисты вот только совершенно различного толка.
Чехов идеалист выражает общее мнение определенного круга людей и вполне справедливо рассчитывает, что они это сколь же высоко оценят и превознесут его до самых великих небес, причем за то ведь, что он так четко и отчетливо отобразил все их заветные чаяния и добропорядочные мысли.
Заодно быть может, и от туберкулеза его излечат, приложив к тому буквально все возможные и невозможные силы их души и интеллекта.

А Булгаков идеалист гнет свою твердую линию, будучи обуян страхом и тревогой о том, как бы только его за все эти его так сказать, славные труды не услали на Соловки или вообще не применили б к нему высшую меру социальной защиты.
Но он все же преодолевает липкую подлость одержимости боязнью за свою родимую в крапинках шкуру, и пишет в книгах, именно то, что он думает о своей нечестивой эпохе, совершенно при этом, не рассчитывая на какие-то лавры, а, только вот надеясь хоть как-нибудь уберечься от преследований самой жуткой власти за всю историю человечества.
Его-то на деле спасла одна только иррациональная любовь вождя к его великому творчеству!

204
И вновь о том же!
Чехов идеалист (в последние восемь лет своей жизни) буквально-таки жаждет насилия и сущего принуждения над всякими недостойно и неправедно живущими людьми.
Булгаков идеалист этого вовсе не требует, а по полному праву возмущается существованием определенных социальных явлений, при этом не так уж и глумясь над чьей-то конкретной гибелью.
В то время как добрый Чехов однажды прямо-таки подчеркивает в конце короткого повествования явственное желание своего героя самому взять бы да повеситься на первом же уличном фонаре.
Как то было в рассказе Чехова «В Москве»
А это совершенно разные вещи!

Кроме того разница между ними еще и в том, что Булгаков не видит этот мир черно белым, а такой идеализм весьма и весьма полезен.
К тому ж еще самодовольное тщеславие российской интеллигенции тоже ведь оно подарок Чехова его многочисленным читателям и ярым почитателям его великого таланта!

205
И ведь вполне так возможно, что генерал Деникин издал свою «Московскую директиву» находясь под сильнейшим влиянием творчества пьес позднего Чехова, в которых он насаждает душевную гниль отторжения от прежнего и давно изжитого... и сколь уж сладостно и упоенно он уговаривает всех ринуться в Москву за исполнением всех своих самых несбыточных ожиданий.

Генерал Деникин, как то весьма очевидно, и сам того нисколько ж не ведал, а чего это вдруг это на него нашло?
Зачем ему так уж оно понадобилось буквально все свои силы бросить на захват Москвы, но то ж ясное дело «закодировал» его Антон Палыч своими инсинуациями об отъезде в столицу, как, и все ближайшее его окружение.

206
Ну а кроме того тот же медленной смертью умирающий Чехов оказал весьма вредное, расхолаживающее влияние на душу его читателей а тем паче посетителей тогдашних театров.
А что в результате?
Там, где было б только-то и всего надо голос слегка приподнять или уж если выбора нет, повесить нескольких зарвавшихся дебоширов, ничего существенного сделано не было.
Вот что пишет обо всем этом Барон Врангель в его «Записках»
«На заседание Краевой Рады прибыл, кроме генерала Покровского и полковника Шкуро, целый ряд офицеров из армии. Несмотря на присутствие в Екатеринодаре ставки как прибывшие, так и проживающие в тылу офицеры вели себя непозволительно распущенно, пьянствовали, безобразничали и сорили деньгами. Особенно непозволительно вел себя полковник Шкуро. Он привел с собой в Екатеринодар дивизион своих партизан, носивший наименование "волчий". В волчьих папахах, с волчьими хвостами на бунчуках, партизаны полковника Шкуро представляли собою не воинскую часть, а типичную вольницу Стеньки Разина. Сплошь и рядом ночью после попойки партизан Шкуро со своими "волками" несся по улицам города, с песнями, гиком и выстрелами. Возвращаясь как-то вечером в гостиницу, на Красной улице увидел толпу народа. Из открытых окон особняка лился свет, на тротуаре под окнами играли трубачи и плясали казаки. Поодаль стояли, держа коней в поводу, несколько "волков". На мой вопрос, что это значит, я получил ответ, что "гуляет" полковник Шкуро. В войсковой гостинице, где мы стояли, сплошь и рядом происходил самый бесшабашный разгул. Часов в 11 - 12 вечера являлась ватага подвыпивших офицеров, в общий зал вводились песенники местного гвардейского дивизиона и на глазах публики шел кутеж. Во главе стола сидели обыкновенно генерал Покровский, полковник Шкуро, другие старшие офицеры. Одна из таких попоек под председательством генерала Покровского закончилась трагично. Офицер-конвоец застрелил офицера Татарского дивизиона. Все эти безобразия производились на глазах штаба главнокомандующего, о них знал весь город и в то же время ничего не делалось, чтобы прекратить этот разврат».

И далее
«Казавшийся твердым и непреклонным, генерал Деникин в отношении подчиненных ему старших начальников оказывался необъяснимо мягким. Сам настоящий солдат, строгий к себе, жизнью своей дававший пример невзыскательности, он как будто не решался требовать этого от своих подчиненных. Смотрел сквозь пальцы на происходивший в самом Екатеринодаре безобразный разгул генералов Шкуро, Покровского и других. Главнокомандующему не могли быть неизвестны самоуправные действия, бесшабашный разгул и бешеное бросание денег этими генералами. Однако, на все это генерал Деникин смотрел как будто безучастно».

207
Ясное дело подобные вещи весьма серьезно портили отношения с местным населением и немало разваливали армию изнутри.
Причем у того кого англичане назначили верховным правителем дела обстояли только лишь еще куда похуже чем у генерала Деникина, а потому собственно сибирский фронт и развалился первым.

Атаман Семенов он ведь только выделялся своей жестокостью ярко бросающейся каждому в глаза, но под руководством Колчака его можно было бы хоть как-нибудь приструнить.
Но то было б признанием его бесчеловечности, как естественного пути усмирения России, а Колчак был принципиально против всякой безыдейно нацеленной жестокости.
Вот когда она была как-то идейно обоснована, и объяснялась высшими соображениями по спасению родины, то для «доброго и справедливого» адмирала - то было более чем достойным занятием для всех его солдат и офицеров.

208
Мистер Колчак вообще был самоуверенным держателем акций высших имперских принципов и светлых идеалов, и сама их конечная цель затмевала собой любые зверства, что могли иметь место во время преображения оных во вполне реальную действительность.
Этому в пример можно взять мысли полковника Турбина из бессмертной «Белой Гвардии» Булгакова.
«Вернулся старший Турбин в родной город после первого удара, потрясшего горы над Днепром. Ну, думается, вот перестанет, начнется та жизнь, о которой пишется в шоколадных книгах, но она не только не начинается, а кругом становится все страшнее и страшнее».

А все дело-то в том, что зло не может вынырнуть буквально из неоткуда, оно долго точит зубы, подготавливая почву для своих будущих кошмарных свершений.

А ведь еще Грибоедов в его «Горе от ума» вопрошал:
«Когда избавит нас творец
От шляпок их! чепцов! и шпилек! и булавок!
И книжных и бисквитных лавок!..»

209
И почему это они так уж претили его герою?
Уж не потому ли, что в них было заложено изначальное расхолаживающее все вокруг зло, крайне отдаляющее жизнь высшего света от реальных российских просторов?

Целые поколения выросли на суконных и пряничных сказках о сладкой жизни вместо ее всамделишных реалий.
А вот потому-то те, кто должны были направлять невежественных людей в разумную, праведную сторону, оказались на деле до чего слабыми и зачастую совершенно беспомощными.
Вот как раз таки из-за этого их, и захлестнула волна хамства, невежества вышедшего на войну с собственным народом, а с чьей это стороны, то несколько ж неважно. Сторону ее и поменять можно, если явно намечается тенденция к тому, что партия не идет в ничью, а нам-то важно оказаться на стороне побеждающих.

210
Но можно ж было быть и ближе к народу, поменьше чураться его невежества и абсолютнейшей его простоватости?
А ведь даже на фронте, где солдаты и офицеры сближались на максимально близкое расстояние, между ними все так и зияла точно та же пропасть, отделяющая утонченную европейскую культуру от российского внешнего бескультурья.

Генерал Краснов красочно повествует в его книге «От Двуглавого Орла к красному знамени» о том, как господа офицеры проводили какие-то вечера чтения для солдат, но то ж ясное дело было единственное что... полнейшим следствием надуманных, европейских представлений буквально же обо всем на этом белом свете.
Оно ж явно послужило черновым вариантом последовавшего затем идеологического зомбирования невежественных масс простого народа.
А то, что было действительно нужно так это проводить вечера грамотности (и присутствие на них должно было быть сугубо добровольным), а уж потом раздавать книги всем того желающим.
Однако господам офицерам с таким делом возиться вовсе бы не пристало...!
А уж давать в грязные, мозолистые руки черни свои книги...!
То вообще был бы нонсенс.

211
Разница между четким пониманием хода войны, ее конечных целей и их абсолютным неведением в те времена еще, более ведь обострилась, и прежде-то всего оттого, что не единой мысли о большом государстве и его кровных интересах в те непримиримо невежественные умы просто никак же не проникало.

Да и сама новая великая война была всецело чужда российскому обывателю к тому ж еще прекрасно помнящему позор русско-японского морского ристалища 1905 года.
То был великий позор, поскольку темная народная масса, всерьез воспринимала одни лишь факт весьма скромных размеров маленькой Японии по сравнению с необъятными даже на карте просторами российской империи, а более так и вовсе-то ничего.

212
А тут, понимаешь ли, новая война и все та же злая напасть, царская власть.
Царю нужна война, а нам нужен мир, ну, доколе еще гнить заживо по окопам пока за спиной сидит горе император и смело под командованием жены немки отдает войскам приказания в огонь и на верную погибель?

А ведь у человека, идущего в бой, и так уже нервы донельзя наэлектризованы, а тут ему кто-то начинает под руку зудить без всякого умолку самые провокационные речи, к тому же явственно находящие отклик в самой глубине его сердца.
Уж слишком серьезно взявшись за дело (за целое поколение до того) ему в него заронила зерно сомнения та самая выдающаяся творческая интеллигенция, ну а теперь на фоне страшной беды всему тому и было время, чтоб подняться, взойти и прорасти.

213
А, кроме того, дело-то было не только в одном лишь яростном желании немцев, во что бы то ни стало нейтрализовать Россию.
Ленин действительно свободно проехал по территории, воюющей с Россией Германии в том самом запломбированном вагоне, и провез он с собой 11 миллионов немецких марок, и то ж еще было только малой частью неиссякаемой золотой жилы, между тем имевшей исключительно заокеанский источник.

Америка, попросту не захотела иметь на другом материке равную своему величию империю, и уж тем паче такую огромную, неудержимо рвущуюся в грядущие светлые дни...
Да и старушка Европа ой как тогда боялась этих пресловутых русских, словно нашествия татаро-монголов, поскольку не раз уже в ратном деле почувствовала какая в этом народе заложена впрямь-таки неукротимая сила.

214
Правда Россию всегда можно было объегорить и в итоге оставить ее попросту с разбитым в кровь носом, да только ж теперь и простые солдаты уже стали чего-то понимать, что их совсем зазря посылают на лютую смерть...
Вместе с демократизацией российского общественного духа сама дальнейшая возможность посылать на закланье русские армии ради спасения города Парижа или устроительства бессмысленных для русских войск Брусиловских прорывов была б в дальнейшем полностью и навсегда прекращена.
В своем естественном грядущем, идя путем медленного, но верного развития Россия выросла бы здравым умом, а потому затыкать российскими солдатами амбразуры во времена общеевропейских войн стало б никак уже невозможно.
А значит, российская империя в качестве всегда безвозмездно жертвующего свою солдатскую кровушку донора была совсем уже не нужна.
А если ж она чего доброго проснется?
Вот и порешили на западе задушить ее при помощи ее же великой легковерности, жертвенности основанной на наивном идеализме, а также и вековой разобщенности.

215
Ничего иного от европейских политических деятелей ожидать было просто нельзя.
Ясное дело чего ж они тогда опасались!
Ведь то не иначе, а бескровный или почти бескровный переворот, чреватый, как и понятно падением дома Романовых, или в виде явной тому альтернативы низведением роли государя до формальных церемониальных функций...
В результате такого Западная Европа могла получить под самым своим боком невиданного монстра, от которого вообще неизвестно чего было бы ждать.
Причем любое новое российское правительство уж наверняка не будет столь наивным, каким почти обязательно б оказаться любой представитель долгими веками процарствовавшей династии.

216
Успокоение и внутреннее умиротворение вот страшный бич любого правителя.
Он перестает чувствовать бешеный ритм нового времени, а он-то в тот наш уже прошлый 20 век значительно ускорился и сколь ведь заметно участился...
Царскому правительству давно следовало наискорейше подстраиваться под все изменившиеся реалии, но оно прочно застряло всем своим немалым умом в еще столь недавнем для него средневековье...
Одной из важных причин тому было одержимость думающего мозга нации идеями рыцарства, как и откровенно презирающего все существующие реалии степенного идеализма.
Для коего попросту не существовало ничего кроме черного и белого.
Данный инфантилизм духа являл собой смесь старого ряженного в новые одежды язычества нынче-то перемешанного с однозначным самолюбованием в свете явственных высот, которых так смело, удалось достичь чрезмерно возвысившемуся духу.
А ведь все это было всего-то лишь слабым покрывалом скрывавшим, что-то на деле иное, и главное тут в том, что всему миру то было совершенно доподлинно известно.

217
Это вот и объясняло крутой вираж вовсе не наспех осуществленный западной дипломатией, ей-то надо было подумать о самой себе...
В случае сколь печальной для ее истинного триумфа доблестной победы русского оружия...
Что же будет дальше? Сильная Россия может оказаться опасным, совершенно непредсказуемым соседом...

Да и наконец, западным державам, союзницам своих наивысших, своекорыстных интересов не было б ничего лучше, чем прищучить Вильгельма чужими русскими штыками, сохранив при этом жизни своих бесценных солдат.
А вот плодами военных достижений воспользоваться только вот единолично...
И кстати, еще раз насчет кайзеровской Германии, ей-то уж точно было не до таких авантюр, как финансирование из своего сколь давно дырявого кармана какой-то только лишь возможной русской революции и это после трех лет реальной упорной войны!

218
Могло же так ничего и не получиться!
Ленина его, что не могли тут же по приходу поезда расстрелять на вокзале?
А без него какая ж братцы может быть революция?
Немцы б так в конце войны разбрасываться миллионами всем бы не стали.
Однако ж у «старых союзников по Антанте» в городе Петрограде были весьма надежные связи и были у них вполне так отлажены методы серьезного давления на их собственную временно ГРЕЮЩИЮ седалищами кресла пустопорожнюю власть.
Поэтому Ильич совершенно беспрепятственно сошел с поезда и мог он, залезши на броневик без зазрения совести картавить о грядущем вооруженном мятеже...

219
Звезда Ленина зажглась именно потому, что США так уж оно было нужно...
Попросту Америка посчитала нужным очистить место под солнцем от тех, кто миссию свою этак совсем уже выполнил.
Так, что предоставление кредита будущим немецким врагам было для американских вояк делом чести, взаимовыручки (промеж представителей западной цивилизации), а также и проявлением высшей армейской смекалки...

Так как снова ж хотелось невзначай бы заметить все что касалось всей имеющеюся военной добычи, им попросту не могло прийти даже в голову, что и России может что-нибудь из того тоже так вот весьма причитаться.

220
Ибо убрав Россию с поля боя ей можно было б уже не оставить даже и ржавой копейки.
Да и территория ее после окончания Первой Мировой войны ни на километр тогда не расширилась, а наоборот значительно сократилась.
Ее сократили внутренние дикие бесчинства?
Да так и было. Однако они были кем-то извне явно спровоцированы...

А Германии тоже ж тогда вдоволь тогда досталось нищеты, причем совсем не из-за разрухи, как то было в России у нее-то ум, честь и совесть никто силой не отнимал.
Тут были совсем иные внешние причины...
И будь Россия при делах, она обязательно подала бы голос в защиту Германии, и его невозможно было б тогда не услышать...
И ЕЙ БЫЛО Б ОТ ЧЕГО ПРИЙТИ В СУЩЕЕ НЕГОДОВАНИЕ...
Уж она позаботилась бы о некотором ограничении слишком больших аппетитов других более чем она «цивилизованных победителей», а то ж союзнички всеми этими буквально ни в какие ворота не лезущими репарациями как-то чересчур уж сытно они объелись!
Гансу было, затем от чего зло на весь свет поднакопить!

221
Германию оставили в такой нищете, что даже святые превратились бы из-за связанных с ней великих бедствий в сущих бесов, а в особенности нужно учитывать факт вящей непривычности немцев суп из лебеды варить.

А с погрязшей в хаосе Россией странам союзницам можно было и вовсе уже нисколько ведь не считаться.
Вот что пишет об этом Марк Алданов в его книге «Самоубийство».
«Изредка у наиболее известных русских дипломатов союзники, без большого интереса, еще о чем-то вежливо осведомлялись. Но, видимо, были очень довольны, что Россия к переговорам не привлечена, что она больше никому не нужна, что ей ничего не нужно отдавать из плодов победы, - вполне с нее достаточно того, что отменен Брестский договор».

222
Да и приписывать себе чужую славу, господа союзники испокон века были очень уж большие мастера, и хоть как-то переубедить их было делом совершенно ж напрасным все равно, что об стенку горох.
Вот что пишет об этом тот же Марк Алданов в его книге «Святая Елена, маленький остров».
«Сузи готовилась к жизни в России и уже была русской патриоткой: чуть не поссорилась с сэром Гудсоном, утверждая, что русские сделали для низвержения Наполеона почти столько же, сколько англичане; и любила императора Александра почти так же, как, своего нового King George'a».

Про большую долю в конечной победе говорить вообще было попросту невозможно!
То есть пока надо было заниматься ратным делом - это русское поприще, а вот когда уже можно прикарманивать себе чужой успех вещь, сулящую одно только великое удовольствие то это ж, естественно, что про нашу великую честь.

223
А между тем той России в начале 20 столетия было совершенно невыгодно (в силу явных внутриполитических причин), воевать в течение нескольких бесконечно долгих, тяжких и голодных лет, но ее друзья союзники прилипли к ее шее впрямь, что твой вампир, высасывая из нее всю ее кровь.
Вот что пишет на тему близкую к размышлениям автора на этот счет генерал Краснов в его книге «От Двуглавого Орла к красному знамени»
«- Николай Захарович, оставь, пожалуйста. Ведь это только критика ради критики. Что же мы можем сделать? Мы не можем заставить воевать Англию ранее, нежели она создаст свою армию, мы не можем потребовать от Франции больше того, что она дает.
- А какое нам дело до Англии и Франции? Ведь мы Россия. Россия мы и нам дороги только свои, русские, интересы. Пора стать эгоистами и понять, что эту войну нас заставили вести во вред нашим интересам.
- Ну, что же?
- Мир.
- Мир?
- Да, мир с приобретенной Галицией с нефтяными источниками и угольными копями, со старым Львовом и Перемышлем...
- Его еще надо взять.
- Отдадут и так. Быть может, с проливами.
- Это невозможно.
- Воевать, Яков Петрович, невозможно, это точно. Мы учили, что такая громадная война, в которой развернуты миллионные армии, может длиться четыре, максимум шесть месяцев. Не хватит средств. Надо поступать по науке. Август, сентябрь, октябрь, ноябрь - и баста. Дальше "от лукавого". Мобилизация промышленности - это разорение своего дома. Во имя чего?
- Во имя честности.
- В политике честности нет. Поверь, Яков Петрович, что если, не дай Бог, мы придем в беду, ни англичане, ни французы не пожертвуют для нас ни одним солдатом, и немцы тогда займут Россию и обратят нас, при общем молчании, в навоз для германской расы».

И сколь уж и вправду, то жаль, что генерал Краснов, прекрасно понимавший частности так вот того и не понял, что за всеми бедами России стоял вовсе не пресловутый еврейский заговор, а реальные силы правящие миром, и за кулисами официальной политики могут быть только их зловредные манипуляции, а не чьи-то еще.

224
Они могут использовать конкретных прожженных в интригах евреев, но те всегда следовали своим личным интересам и это, кстати, и сберегло народ, позволив ему сохраниться в течение двух тысячелетий изгнания и рассеяния.
Полнейшая автономность есть лучший фактор для того чтобы сохранить жизнеспособность под наиболее жуткими ударами злодейки судьбы.
Действительно евреи объединялись в общины для того чтобы отстаивать свои интересы перед местной властью, однако политику они при этом вели тоже всегда автономную в общественном смысле будучи анклавом, а не центром интриг влияющим на все окружающее.

Правители использовали отдельных пронырливых типов для своей выгоды, они были средством обогащения и золотым ключиком к заветной дверце, но практически всегда оставались инструментом в чьих-то чужих руках.

225
А если и вправду рискнуть взглянуть в глаза истине, то тогда кому ж именно было выгодно порабощение России вирусом варварства проклятого большевизма?
И какие действительные силы стояли за развалом русского войска?
Естественно, что те самые, что в свое время не дали России захватить Константинополь (Истамбул), когда город лежал пред русским войском, буквально-таки как на ладони и надо было только в него войти, гордо подняв над ним русский флаг.
Этим великим (в интригах) силам в полной и окончательной победе русских войск над германскими виделись «события будущей неминуемой несправедливости», чреватой дальнейшими великими бедствиями.
Сами по натуре хищники они опасались русского вторжения в Западную Европу!
Правда здравомыслящим большинством подобная возможность совершенно же отрицалась, однако возможность завоевания Россией части Индии для суровых англичан была наихудшим из возможных сценариев всякого дальнейшего развития истории эпохи.
Да ведь и очень многих в высших слоях тогдашних сливок западного общества вообще так не устраивала мысль о том, что победившей России придется предоставлять куда более достойное место в общемировой политике, этого и вовсе-то не было в планах правителей культурных наций.
Отгребая руками и ногами от всех этих грядущих непотребств, прощупав в тайне почву, а вследствие этого прознав про титанические усилия немцев, развалить русский фронт «союзники» им в этом деле решительно подсобили, к тому ж еще без меры потрафив желавшим всенепременно и как можно скорее отлучить злополучного монарха от всяческой власти над российской империей.

226
Все это было ими осуществлено под сколь ведь шумные фанфары, так как это во всем прекрасно соответствовало их шкурным интересам лишить Россию ее куска пирога при дележе общей добычи.
А та самая весьма ограниченная интервенция носила ярко выраженный характер разграбления российских ценностей, и помощью белому движению, там так и не пахло.
И англичанам с французиками действительно до чего захотелось ограниченной русской смуты, той самой, что только-то оставит Россию у разбитого корыта, но вдруг оказалось, что смута эта весьма и весьма заразна и вот тогда и только во имя самих себя, (а также совсем же не безвозмездно) они и выразили готовность слать помощь белому движению.

227
Однако их алчные принципы вполне ж могли, то самое им дозволить...
Взять да принять (на государственном уровне) взятку от большевиков за то чтоб полностью оплаченное белым движением вооружение к нему вовремя вовсе никогда б не поступало.
Это с моральной точки зрения объяснялось, в том числе и сущим благом их собственного кармана, а также закромов их родины, поскольку большевики весьма охотно расставались со всем тем, что их нация до того накопила за целые века.
Конечно, все эти сверхщедрые заправилы вовсе не ими нажитых богатств попросту истово тогда верили, что все скоро снова станет их вот только мировой пожар, они раздуют и всего делов...

228
И эти страны союзницы только вот ради дела восстановления российской государственности не пожертвовали бы ни одним солдатом - это ж было даже не принципом, а всего-то апологетом естественного восприятия всей окружающей их действительности.
Ничего кроме самих себя они нисколько не признавали за ценность достойную пролития крови...
И снова хотелось бы то заметить, что само существование большевистского режима было весьма выгодно Европе, ведь те грабители кем-то сугубо до них накопленного народного добра разбазаривали царское золото с поистине королевской щедростью.

И только в самой России и должны были найтись те силы, что были б способны остановить полнейший хаос и всеобщее беспамятство великой первозданной дикости.
Однако ж самой душой российской империи издревле было преклонение перед неким светлейшим духом, преисполненном суровой мистической таинственностью, то был царь государь, Бог на небесах, общее их неимоверное могущество и всесилие окружало их ореолом величественным великой святости.
А в тот момент, когда все эти «общественные фетиши», оказались полностью вдруг развенчаны, низвержены, развеяны в прах, не стало ровным счетом никакой общественной силы сдерживающей анархию, и смерть государственности мог остановить только тот новоиспеченный правитель масс, а без него все было б еще, куда только хуже.

229
Но могли-то и белые тоже ведь выделить из своей среды вполне так достойную кандидатуру того, кто сменил бы прежнюю форму самодержавного правления на что-то другое, не такое безжалостно уродливое, как большевистский треклятый Садом?!
Да нет, ничего такого они попросту и не могли!
Армию развалил изнутри Керенский для укрепления своего шаткого положения, но в результате вынужден был удрать, переодевшись в женское платье, а оно ему, пришлось очень в пору, судя по его поведению во время его недолгого правления страной.
Но ведь и царских генералов тоже ж так воспитали, в превеликом послушании начальственному окрику, а тут его вдруг ну совсем же не стало.
Его заменил громогласный глас народа, потребовавший ему безотлагательного, безотчетного подчинения.
Не послушаться его было делом весьма для жизни рискованным...
А они подчиняться привыкли, таких как Кутепов было не слишком-то много, а те, что были, были очень слабы в политике...

Вот оттого-то и не нашлось среди российских генералов альтернативы государю, а назначенный им англичанами адмирал Колчак в 1896 году чуть было не принял участие в войне с Англией в южной Африке, причем на стороне буров, но его срочно отозвали в первую арктическую экспедицию, а это тогда перевесило.

230
Что до Генерала Деникина, то он был человеком флегматичным и чрезвычайно слабым в весьма насущных тогда вопросах руководства развратной аристократией, а именно оттого его и сделали главнокомандующим Южным Фронтом, темные силы, внутри белого движения.
Он был им до чего же удобен, при нем было б грех вволю не разойтись, и вот сущий грабеж и стал целью войны с большевиками, а отсюда и существенная ненадежность тылов.
Там любили белых совсем не более чем краснопузых и только того и ждали, а чья ж эта сила, в конце концов, вверх-то возьмет.
Однако белые могли отдать все бразды правления Врангелю, а это б тогда все в единый миг переменило и куда только к самому лучшему.
В сложное время разумное командование или тем более умение отойти в сторону и уступить руль кому-то другому, тому, кто в ратном деле хоть чего-то действительно лучше понимает, иногда решает судьбу целых империй.

Александр Первый, сделавший Кутузова еще одним царем или Рим, отдавший всю власть Фабию Веррукозу, спасли свои отечества от вражеского владычества.
И этим вполне так возможно определили судьбы всего мира на многие и многие столетия.

231
Однако в России начала 20 столетия этого чуда, так и не произошло, и, кстати, наверное, только лишь потому, что слишком уж явственно в ней прочерчивалась гниль европейского духовного наследия.
Причем то, что у европейцев является одним только внешним, в России принимается за чистую монету, а потому и становится самой внутренней сутью.
Вот что пишет об этом генерал Краснов в его книге «От Двуглавого Орла к красному знамени».
«Праведники ли Левин и Нехлюдов? - нет, они обманщики, потому что не по любви делали поступки свои, а лишь по желанию исполнить Евангелие, не понимая его, как не понимал его сам Толстой, как не понимают его и социалисты. Они хотят навязать его жизни, а Христос признал, что к жизни учение его неприменимо. Жизнь сама по себе, а Царство Христово само по себе. Христианская вера может только смягчить, скрасить жизнь, но сделать ее такою, как надо, не может, потому что для этого надо, чтобы все стали христианами».

232
Однако разумных людей это полностью и до конца осознающих и вовсе не требующих осуществления чуда в его самом прозаическом облике на Руси всегда было столь уж немного.
Абсолютное большинство хотело жить пописанному, во многом еще и, извращая его своим вящим к тому усердием, а к тому же создавая штампы общественного поведения, в которых сквозила сплошная фальшь и бессмыслица.
Сосуществование стародавних шаблонов и новой творческой мысли привело к полному размежеванию с элементарным здравым смыслом и насаждению коррупции, глупого своеволия, упрямства, неприятия очевидных фактов, а также и барского благодушия пред праздной говорильней.
Вот что пишет об этом генерал Краснов в его книге «От Двуглавого Орла к красному знамени»
«Дума подтачивает государство, Дума развращает народ. Своею критикою, основательною или неосновательною, это все равно, Дума внушает народу недоверие и презрение к министрам. Дума выносит язвы наружу и показывает все темные стороны правительства и Царя народу. Дума стала между Царем и народом. Она закрывает глаза на все то хорошее, что делает Царь, и подчеркивает одно худое. Саша, ты бываешь у Государя, ты говоришь с ним просто, - скажи ему, что так быть не может. Надо Думу сделать ответственной, надо привлечь ее к управлению, а не к критике, не суживать, но расширять надо ее полномочия. Нужно все свалить на Думу, а самому остаться только Царем».

233
То, что так запоздало, предлагал генерал Краснов, не могло бы уже реально спасти положение, потому что необходимо было вводить должность полностью равную должности царя, и при этом наделить этого царской власти приемника всеми соответствующими полномочиями, сохранив за самодержцем одни символические, церемониальные функции.
В России в этаком случае никогда б не случилось того, что затем произошло в Германии.
А что так именно случилось, отлично описал гениальный Булгаков в его «Белой Гвардии».
«Следующее событие было тесно связано с этим и вытекло из него, как следствие из причины. Весь мир, ошеломленный и потрясенный, узнал, что тот человек, имя которого и штопорные усы, как шестидюймовые гвозди, были известны всему миру и который был-то уж наверняка сплошь металлический, без малейших признаков дерева, он был повержен. Повержен в прах - он перестал быть императором. Затем темный ужас прошел ветром по всем головам в Городе: видели, сами видели, как линяли немецкие лейтенанты и как ворс их серо-небесных мундиров превращался в подозрительную вытертую рогожку. И это происходило тут же, на глазах, в течение часов, в течение немногих часов линяли глаза, и в лейтенантских моноклевых окнах потухал живой свет, и из широких стеклянных дисков начинала глядеть дырявая реденькая нищета».

В России никогда не было такого культа сверхчеловека, а лишь любовь к тому, кто всем своим ликом отожествляет все наше отечество, и на это место легко было «воздвигнуть», кого угодно, а затем при помощи средств массовой информации навязать народу истую любовь к этому «наилучшему из людей».
Тут главное было в том, чтобы он вообще был - этот самый главный, а вот кто он такой не так уж и важно, но сверхчеловеком его в России никто ведь не делал, поскольку такой человек должен был быть только вселюбящим, всепонимающим и великомудрым, но не человеком горой как то было у немцев.

234
У белых такой выдающейся личности попросту совсем не нашлось, вот потому таким новоявленным великодержавным вождем и стал немецкий шпион Ленин, а вовсе не английский наймит Колчак.
Да и Деникин тот тоже был у иностранцев на побегушках, ну а кроме того был он явно человеком безынициативным и безудержно восторженно прекраснодушным.
Если даже не говорить вслух о других его личных качествах.
То, что генерал Краснов пишет о другом генерале прекрасно подошло б и Деникину, потому что оба они одного поля ягоды.
Из той же книги «От Двуглавого Орла к красному знамени»
«Всю свою жизнь Куропаткин провел на вторых ролях. Он всегда был талантливым исполнителем чужих планов. Слава Скобелева его покрывала. Он служил, основываясь на мудром и никогда не знающем ошибки правиле: "чего изволите и что прикажете".
Он был Туркестанским генерал-губернатором, царьком в Средней Азии, но он прислушивался к тому, что ему приказывали Государь, министр внутренних дел и военный министр. Он никогда не осмелился бы нарушить или изменить приказание. Он видел часто неправильность того, что ему указывали, доказывал большими красноречивыми докладами, что надо делать и как, но исполнял беспрекословно то, что ему приказывали. В этом была его сила и в этом была его слабость. Он привык делать дела с разрешения и одобрения. Став военным министром, он продолжал свою политику. Он мог творить лишь тогда, когда на его докладе было собственною Его Величества рукою начертано: - согласен, утверждаю или быть по сему. Без этой санкции он ни на что не решался.
Он был сыном скромного армейского капитана и мелким псковским помещиком. Рожденный ползать, он не мог летать. Его ум, широкое образование, богатые знания, личная солдатская храбрость и честность разбивались о робость перед кем-то высшим, перед начальством. Он не мог воспарить и презреть все и идти напролом. Он был притом честолюбив и хватался за власть. Он себя любил больше, нежели армию, и армию любил больше России. Он стал главнокомандующим, но он не был им. Полная мощь была не у него. Он боялся адмирала Алексеева, ревновал к каждому генералу, которого выдвигала война, и продолжал держаться прежней политики, добиваться на все утверждения Государя».

А государь то был, в общем-то, совершенно никчемный и зря его теперь прямо-таки в святые рядят!
Человек он был безвольный и глубоко набожный, а это для правителя несет гигантский вред, поскольку он должен быть рукой Господа, а не осеняющей свой лоб его ладонью.

235
В истории России всякие начинания демократического характера, оканчивались трагически, и если б Николай Второй был умен, то не стал бы он тогда забывать об этом прежнем весьма горьком опыте.
Надо было не Думу созывать, а местные советы самоуправления и именно снизу, а не сверху и можно было облагородить лицо власти в глазах народа.
Надо было б только направить всю их кипящую энергию на хозяйственную, а вовсе не на политическую деятельность, а то Дума была похожа на сборище болтунов в селе, в котором свирепствует пожар. Дома себе горят да горят, а они все никак не могут разобраться промеж собой, чего первым тушить и кому быть в этом деле первым и главным.

Похожая ситуация имела место и в белом движении.
Однако главная проблема была в великой силе народа, у которого ее было чересчур уж много, а вот житейского ума сдерживающего ужасную горячность от непременного через то великого горя, было совершенно ведь недостаточно.
Ну, тут все дело было только в отсутствии должного образования, а не в природных человеческих качествах…!

236
Владычествующая каста прекрасно-то осознающая, что во имя того чтобы удержать такой народ в безропотном смирении, необходимо извечно прижимать его к ногтю уж как она только старалась буквально вдавить его лбом в землю.
В то самое время как всякий его распрямляющий, создавал в нем ощущение невозможной легкости, что и вело к страшному русскому бунту.
Вот что пишет об этом Генерал Краснов в его книге «Екатерина Великая»
«Ты знаешь, слыхал, конечно, о созыве в 1767 году Комиссии о сочинении нового уложения... Были собраны представители от дворян, горожан, государственных крестьян, депутаты от правительственных учреждений, казаки, пахотные солдаты, инородцы... Пятьсот семьдесят четыре человека собралось в Москве. Какого тебе Земского собора ещё надо! Собрался подлинный российский парламент. И что же? О России они думали? Нет! О России она одна думала. Там думали только о себе, свои интересы отстаивали, свои выгоды защищали. Дворянство требовало, чтобы только оно одно могло владеть крепостными людьми, требовало своего суда, своих опекунов, свою полицию, права на выкурку вина, на оптовую заграничную торговлю. Оно соглашалось на отмену пытки, но только для себя... Купцы тянули к себе. Крестьянство...
- Ну что же крестьянство?.. Что же оно? В этом-то весь смысл...
- Что говорить о нём! Чай, и сам знаешь... За границей очень много об этом писали. Крестьянство ответило - Пугачёвым... Пугачёв освободил крестьян, и они показали, на что способен народ без образования, но с волей. Пугачёв подарил народу - иначе он не мог поступить, как должна была бы поступить и Государыня, если бы сейчас вздумала бы освобождать крестьян, - подарил земли, воды, леса и луга безданно и беспошлинно. Он призывал уничтожить все ненавистные заводы и истреблять дворян. "Руби столбы - заборы повалятся", - писал он. Столбы рушились на совесть. Тысячи дворян, помещиков были повешены. Пугачёв приказывал: "Кои дворяне в своих поместьях и вотчинах находятся, оных ловить, казнить и вешать, а по истреблении оных злодеев-дворян всякий может восчувствовать тишину и спокойную жизнь, кои до века продолжаться будут..." Вот что такое народная воля без просвещения! И Государыня как ещё это поняла! На пугачёвский бунт она ответила - Комиссией о народных училищах, главными народными училищами, специальными школами и прочая, и прочая. Ты посмотри-ка теперь, сколько стало образованных и просвещённых людей в России, и теперь уже нет надобности, как тебя, посылать учиться за границу - своё имеем, и очень даже неплохое... Вот с чего начала она - волю крестьянам!»

237
И в связи, с чем же все это именно так?
Почему, как только в Россию проникает чего-то совсем новое так сразу же все старое при этом рушиться и гниет буквально-таки на корню?
Вот ответ на этот вопрос от имени Салтыкова-Щедрина в его книге «История одного города»
«Развращение нравов дошло до того, что глуповцы посягнули проникнуть в тайну построения миров, и открыто рукоплескали учителю каллиграфии, который, выйдя из пределов своей специальности, проповедовал с кафедры, что мир не мог быть сотворен в шесть дней. Убогие очень основательно рассчитали, что если это мнение утвердится, то вместе с тем разом рухнет все глуповское миросозерцание вообще. Все части этого миросозерцания так крепко цеплялись друг за друга, что невозможно было потревожить одну, чтобы не разрушить всего остального».

И вот тем самым наиболее страшным явлением и оказалось впоследствии потеря веры в Господа Бога, царя и отечество.
Большевики агитировали вконец уставших кормить вшей солдат, сделать из ружей обрезы и идти себе домой там порядок наводить, а те и сами того только ведь и желали.

238
Поскольку царя больше не было, вера стала пустым звуком в результате новых технических чудес, да ведь еще и потому, что
Царь тот был балбес, от веры сам и отучал
Поскольку Гришка Распутин с его женой не заскучал.
А господа офицеры собравшись в кучку, кто горазд
На все лады фальцетом орали толпе Бог воздаст.
Но что было до Бога зарвавшейся солдатне,
Коли она родную хату видала лишь во сне.

239
И граф Толстой тоже между тем сильно ведь разложил российское общество своими пацифистскими думами и настроениями, а также сколь уж надуманными, глупыми совершенно напрасными хождениями в простой народ.
От этих его словоохотливых похождений одни только брожения и начались, а вследствие этого и наступило полное моральное разложение в свете блаженных сказок о чем-то сколь уж несбыточно прекрасном, да вот, однако ж, возможном к своему реальному осуществлению в одних только светлых дремах во сне и наяву прекраснодушных утопистов.

240
То, что на деле выходит из этих так называемых добрых начинаний издает всамделишный трупный запах, и более всего оно похоже на вскрытый склеп усыпальницы древних фараонов.
Мумия вождя - это возрождение древнего египетского культа в его атеистическом, наиболее варварском варианте без уважения к покойному, и именно эта мумия и правила в СССР течение всех 74 лет.

Брежнев, к примеру, тоже ведь был не более чем живой мумией, задолго до своей неестественной смерти.
А пьедестал для этих мертвых с косами был заложен еще теми, кто смотрел на мир искоса, сквозь пламя своего личного к нему интереса, но с дальним огоньком в виде подслащенном, специально подогнанном ко всему их по существу прекраснодушию.
Ну а происходит все это оттого, что те, кто видят все в одних только розово-черных тонах, зачастую попросту вообще неспособны воспринимать многие факторы этой непростой жизни, именно в том самом виде и качестве, в каковом они существуют в их истинном свете.

241
А к тому ж еще такие люди, будучи великими писателями (плоть от плоти своего века и среды) они вот навязывают свое мировоззрение другим, и в первую очередь своим многочисленным читателям.
К примеру, расхалаженность и «едкая кислость» характера умирающего Чехова столь явственно им отображенные в его поздних произведениях, стала неотъемлемой чертой духовного настроя многих его глубокомысленных почитателей.

Однако вред несет вовсе не сама художественная литература, которая при всех ее непревзойденных человеческих недостатках даже и самых даровитых ее авторов, все же льет свой невыразимо яркий солнечный свет в темень обыденного бытия, а исключительно слишком буквальное ее восприятие, а тем вот и превращение светильника, в камин у которого не грех и погреться.
А от этого простой народ мерзнуть начинает, у него ведь ничего подобного отродясь не было, а значится, покамись интеллигенция у своего ярчайшего светильника сидит, греется, он бедняга от холода, нищеты и сплошного беззакония чуть совсем не околевает, а тут ему еще и бок обварили идеями жуткой социальной справедливости.

242
Для тех людей из простого народа, что будут читать данные строчки, автор поясняет, попросту нечего же тут поделаешь, по-другому оно до некоторых высоколобых представителей интеллигенции попросту никак уж не достучишься.
Автору и вправду крайне необходимо хотя бы отчасти принять их собственную точку зрения для того чтоб иметь хоть какую-то возможность пусть и немного, а все-таки перекроить все эти их восторженно-презрительные представления обо всем окружающем их мире.
А то они, видишь ли, с одной стороны верят во все великие достижения человеческого разума, а то, что им в их практической области, сколь зачастую так никогда ведь и не достигнуть заданной ими пальцем в небо цели…
…все это они чутко и весьма прытко объясняют вполне однозначным и сколь безобразным наличием подавляющего числа всевозможного рода Шариковых в обществе людей, что лишь по своей извечной привычке ходят на двух, а не на всех четырех конечностях.

243
Прямохождение оно и вправду еще вовсе не делает человека разумным, а только существенно расширяет его возможности…
И он прекрасно может оставаться, все тем же лютым зверем даже окунувшись в волшебный мир светлой человеческой фантазии.
И именно эти просветленные идеями серые личности, чьим далеко не лучшим, довольно-таки мелким образцом можно было б смело называть все того же небезызвестного Швондера… вот они-то и были главными виновниками укоренения большевицкой заразы на русской земле.

Булгаков, написал бы намного подробнее про оборотней большевизма, да только пришлось бы тогда ему ноги делать вместе со всеми сколь ведь действительно смелыми господами Набоковыми.
То есть со всеми ими, для коих еще до всякой их эмиграции Россия была только лишь родной обителью, но никак же не родиной, поскольку ею для них была вся европейская культура, а не своя «СЕРАЯ» российская.
А ведь таким как Набоков только бы пред интеллигенцией чрезмерно возвышенным стилем стелиться, а не обучать свой народ грамоте и законам.

244
Да Набоков, сам по себе может и был вполне приличным писателем, однако можно с полнейшей уверенностью сказать, что не остался он в эмиграции писателем российским…
Александр Куприн, к примеру, свою «Жанетту» написал лет за 25 ранее, чем Набоков «Лолиту» и то было воистину русское произведение, хотя и написанное в вынужденной эмиграции.

И кстати для такого полнейшего перерождения, которое произошло с Набоковым в Северной Америке, должны были иметься некие изначальные корни в самой глубине его души.
Отказаться от родного языка лишь ради одного большего творческого успеха мог разве что человек никогда не являвшийся естественной частью - плоть от плоти своего народа.

245
А ведь были тогда и другие плоть от плоти европейской передовой мысли, из числа тех, кто простому народу мозги запудрил, светлыми идеями о равенстве и братстве.
Их имена совершенно правильно заклеймил Игорь Тальков в его песне «Господа Демократы» и в отличие от той другой, в которой он вполне по-злодейски выражает устремление своей высокой души впрямь-таки стать «Кремлевской стеной»…
Нет тут он действительно прав, только вот выражать эту правду надо было несколько иначе без такого пафосного натиска, бессмысленных призывов к насилию и сколь же откровенного злорадного умиления по поводу того, что в Америке, с Европой все до чего и вправду хорошо.

Но он-то тоже точно тех же книг начитался, а их более чем легко воспринимать самым вывихнутым образом, если фразы в них читать наоборот, перевирая их смысл в угоду своему возвышенному удобству крайне однобокого ума.

246
И это классики всемирной литературы, будучи до конца понятны своему собственному поколению, вывихнули мозги думающей России, своими морализмами и воззваниями вечных студентов с чего-то вдруг собраться в дорогу и куда-то побрести, совсем уж неведомо куда.
Результат тому был вполне заранее известен, и до чего плачевен, причем отнюдь на только своей чисто внешней, лицевой стороной, но прежде всего самой ее внутренней сутью, да только не все хотят в этом деле хоть сколько-нибудь углубленно со всем понятием разобраться.

247
Все до сих пор хоть сколько-нибудь сказанное - это отнюдь не призыв положить зубы на полку в смысле чтения книг, а одно только пожелание куда более критичного к ним отношения, без всяких золотых рамок сплошной их извечной святости.
«Змеиный яд книжной мудрости» куда лучше применять в виде растираний своего собственного «идеалистического ревматизма», чем делать из него фетиш тщательно втирая его в гноящееся язвы общественного миропорядка.
Слишком уж много смертей станут платой за это волшебное снадобье от всех социальных недугов так вот без тщательнейшей подготовки на которую может и века не хватит, а также долгих раздумий, поскольку главное, чтоб так сразу всем полегчало.

248
Жизнь и без того уже скоротечна и уплывает от нас во тьму ушедших времен, но мы-то должны стремиться заполнить эту мглу конкретными знаниями, а их можно приобресть по большей части именно путем чтения книг и прочими средствами, обогащающими и очищающими нам душу.
Чтение художественной литературы может существенно дополнить знания человека о морали, но разве что исключительно в самых общих ее чертах, поскольку вся конкретная сторона нравственности прививается одними живыми людьми, а не мертвыми листами книг, сделанных из кем-то безжалостно спиленных бензопилами деревьев.

249
Сама доступность книг большему количеству людей, чем, когда их по долгим годам переписывали от руки, принесло в наш мир не только великое благо, но и бесконечные страдания.
У всякой вещи обязательно найдутся две противоположные стороны и одна из них, естественно, что во всем отрицательна.
Вполне возможно, что их равноценность, во многом, равна большому, да даже пусть и абсолютному нулю, да вот беда сложные вещи отнюдь не двойственны, а куда посложнее по всей их крайне неоднозначной структуре.
Так что буквально все, будет зависеть еще и от манеры приложения сил на основе применения на практике в добрых целях, теоретически обоснованных фантазий.

250
Разностороннее восприятие книг, а не их бездумное воспевание могло бы в конечном итоге во многом предотвратить, слава тебе Господи, что чисто абстрактную, конечную для всего человечества трагедию 20 века.
Поскольку во второй половине двадцатого столетия военное противостояние превратилось целиком и полностью в войну мировоззрений, а не заключалось, как то было не так уж давно в прошлом, в неких территориальных притязаниях на чужой лакомый кусок земельного пирога.

Между Америкой и Советским Союзом располагался не один безбрежно широкий Атлантический океан, но и почти полное отсутствие каких-либо прежних конфликтов, накладывающих темный след на взаимоотношения между нациями.
А ведь Третья мировая война была практически неизбежна, ее предотвратил один лишь (и вовремя) развал Советского Союза на отдельные компоненты, у которых затем нашлось с кем серьезно повоевать обычным конвенциональным оружием.

251
Вот уж беда так беда общемировой пожар раздувать стало совсем уже некому.
А ведь надо б и то учесть, что третья общемировая оказалась бы братским могильником для всей нашей цивилизации.
Она ж и впрямь могла привести к тому, что нашу Землю населяли б одни только крысы, да тараканы довольно несоразмерной с их нынешним размерам величины.
И они, в свою очередь, скорее всего, повсеместно бы вытеснили всех до единого мутантов-людоедов.

252
Автору так оно думается, что человек, которому доведется читать эти весьма странные строки, может еще показаться, что все это не более чем миф в стиле древнегреческого эпоса, однако Чехов был прав, когда произнес свой общеизвестный афоризм про то, что, «если в театре во время первого акта на стене висит ружье, то в четвертом акте оно обязательно выстрелит».
Это могло произойти и совершенно случайно, вследствие технической неисправности системы ПВО.
Ложная тревога, и всему миру пришел бы конец.
И это именно так бы и было, если б конечно не сдерживающая рука политиков, что вполне однозначно требовали от военных стопроцентной гарантии начала военного конфликта.
Конечно, кто-то может чего-то спросонья его разума нелепо пробурчать о неком крайне жалком с точки зрения элементарной логики ограниченном ядерном противостоянии.
Однако, скорее всего, сработал бы всем известный принцип домино и рассчитывать, на то что, кто-то из противоборствующих сторон, окажется хоть чуть-чуть мудрее, совсем уж оно никак не приходится.

253
Идеологии добра основанные, не на разуме, а на каких-то одних только благожелательно мудреных предпосылках, оказались куда более вопиющим злом, чем самая злющая абсолютная власть самого спесивого монарха.
Впрочем, она еще изначально имела скрытую изнанку, а внешняя ее сторона являлась чудом фортификации изысканного обмана.
Мало того, она к тому ж еще создала помазанников на трон нового типа, таких, что имели гораздо более сильную (во всех вопросах контроля) власть над своими верно и неверно подданными, чем, то было у любых правителей всех прежних эпох.
В век всеобщего просвещения возникла номинальная возможность куда более полного охвата сознания масс красивыми словесами пропаганды, вычищающей мозг человека от всяких столь естественных для него мучительных сомнений выбора между добром и злом.

254
Общий страх стал заменять собой великую дружбу, основанную на чувстве подлинного товарищества, что часто сближает людей теснее любых родственных уз.
К примеру: работа в команде связанная с постоянным риском создает в человеке безграничное доверие к своему напарнику, а того ж самого можно добиться и за счет булькающей, и бешено пенящейся идеологии, напоминающей эпилептический припадок древнего шамана.
Правда обходились и без таких столь уж ярко выраженных внешних атрибутов, достаточно было и слов сочетаемых с неуемным лицедейством.
А кто не с нами тот нам враг даже если и усомнился он всего-то на пару секунд - это ведь он только выдал, то о чем он все время думал, но нам об этом не говорил.

255
Проникнутость любовью к напечатанному слову, если и не послужила во всей этой жуткой истории весьма основополагающим фактором, то, уж, по крайней мере, сыграла в этом прискорбном деле далеко не последнюю, а автор даже б сказал одну из весьма главенствующих ролей.
И из всего вышеизложенного только и следует сделать для себя вполне однозначный а, по сути, так и единственно возможный (судя из всего данного контекста) последний, окончательный вывод.

Любить авторов, принесших в этот мир благо своими высокими мыслями и чувствами, нечто совсем иное, чем любовь к художественной книге вообще, как к некому исключительному в его гордом одиночестве источнику духовного бытия, той самой возвышенной сущности, где обязательно еще удастся отыскать ответы на все животрепещущие вопросы жизни.

256
Книга - это действительно истинный светоч знаний, и нет, да пожалуй, что и не будет более великого изобретения, чем умения запечатлеть на ее пустых белых страницах мудрость, накопленную человечеством за время его долгого пути к самоусовершенствованию и духовному возвышению.
Но высказываться, в подобном ключе, все-таки стоило бы только о книгах как о совокупности человеческих знаний, а не о художественной литературе и философии в частности.

257
Обожествляя литературные сокровища, вольно или невольно становишься рабом мнений людей живших своей (несхожей с созданной их воображением), не столь уж благочестивой жизнью. А значит, меря весь мир прокрустовым ложем представлений вынесенных из книг, часто попадаешь в капкан иллюзий, свойственных сознанию автора из-за его ошибочных воззрений обо всей окружающей нас (созданной нами) рукотворной вселенной.

А кроме того люди - творящие свет не есть его неотъемлемая часть, а одни только «пчелы разносящие пыльцу» но вовсе не цветы и произведенное ими всего лишь «целебный мед мудрости», а не сирень с фиалками некой возвышенной культуры, пряной и сладостной духовности.
Все это может послужить одним лишь «полезным удобрением» для «взрыхленной правильным воспитанием почвы» чьей-то отдельно взятой, конкретной души.
И это именно их преломление в ней и создает истинный калейдоскоп высокой духовности, а уж зависит это только вот от желания самого человека, а вовсе не от его проникновенности светом и добром из обильно впитываемого им литературного материала.

258
Затронуть чью-то душу можно одним только свободным чтением, а не догматично навязанным извне приоритетом чтений различного рода литературы в разные периоды жизни.
И самое главное, - это то, что нет святых среди пишущей братии и все они грязны как черти из-за того, что жизнь, сталкиваясь с самобытным талантом, вечно старается его укротить, а иногда и попросту сжить со свету.

Люди непохожих на себя совсем же не жалуют и часто над ними издеваются, куражатся, травят их, почем зря, вот отсюда и грязь в душах тех, кто изначально значительно возвышаются над безликою толпой.
Зато уж потом, когда ни с того ни сего вдруг выясняется, что кто-то оказывается гений, гордость своей эпохи вот тогда-то ему и создается сусальный облик великого божества, а случайно открывшееся его ужасные недостатки вселяют ужас в сердцах его благостных почитателей.
Вот как отметил это Сомерсет Моэм в его книге «Подводя итоги».
«Другие люди" бывают оскорблены до глубины души, обнаружив несоответствие между жизнью художника и его творчеством. Они просто не в состоянии примирить одухотворенную музыку Бетховена с его скверным характером, божественные экстазы Вагнера с его эгоизмом и нечестностью, нравственную нечистоплотность Сервантеса с его нежностью и великодушием. Иногда, в порыве негодования, они пытаются себя убедить, что и произведения таких людей не столь замечательны, как им казалось. Они ужасаются, узнав, что чистые, благородные поэты оставили после себя много непристойных стихов. Им начинает казаться, что все с самого начала было ложью. "Какие же это подлые обманщики!" - говорят они. Но в том-то и дело, что писатель - не один человек, а много. Потому-то он и может создать многих, и талант его измеряется количеством ипостасей, которые он в себе объединяет».

259
А поэт даже и самый великий он тоже только лишь человек пусть и весьма незаурядный, а потому к словам он относится не так как все остальные люди, они для него не более чем символы и для отображения своих самых различных эмоций, он будет пользоваться во всем непохожими совершенно различными словами.
Разумеется, что все низменное многие припрячут или вообще сожгут и вот тогда, тот, кто оказался хитрее прочих тот и чистый, а истинный поэт Александр Розенбаум всем творениям своей музы давший свет для некоторых рафинированных интеллигентов образец образины в облике интеллигентного, пишущего человека.

А ведь вовсе не грязь страшна и опасна, а только лишь ложные о ней представления, навязываемые великим писателем всему этому миру.
И оно так еще и потому, что душа человека, отображенная в написанной им книге, может быть ужасно загажена всеми дикими предрассудками, коими его наделили семья или же его самое непосредственное окружение.

Вот чем страшна высочайшая духом литература, она формирует сознание правящей элиты общества, видоизменяя его, она разъедает как кислотой, все те устоявшееся принципы прежнего сосуществования в рамках обыденного человеческого счастья.

260
Слепая вера в святые идеалы, на которых зиждилась культура 19 столетия, сыграла злую шутку с людьми, жившими не так чтоб уж очень давно оставшемся у нас позади 20 веке.
А 19 по счету столетие олицетворяет своей философской мыслью полнейший отход от всех прежних представлений о мире, как и о данном Богом бытии, где все происходящее уже почти полностью предрешено Проведением, ибо было дано человеку, как испытание перед грядущим блаженством или адскими муками в виде сурового назидания грешникам.

И именно тогдашних философов, а вовсе не литературных гениев и надо было в первую очередь обвинить в том, что их творческая мысль уплыла за далекий горизонт, а между тем необходимость в философском осмыслении насущного бытия в те времена только лишь еще резче значительно усилилась.
Вот что и привело к тому, что на пустующее место философии вползла низменная демагогия доступная всякому неразвитому сознанию.

261
Причем главным постулатом, заложенным в ее фундамент, был тот самый принцип безоговорочного доверия ко всему тому, что было, изрекаемо пророками и написано в их «священных писаниях».
То было переложение на свежевзрыхленную идеалистическую почву прежней веры в старые, непогрешимые истины, что когда-то были преподнесены людям в Ветхом и Новом Заветах.

И все-таки были и некие весьма существенные различия в подходе к своей доктрине между религией и новоявленными воззрениями.
Вера в Бога и следование его заповедям гарантировало человеку рай только вот после окончания его бренного существования, то есть где-нибудь там на небесах.
Новые идеологии предрекали райское блаженство на этой грешной земле, и чтобы его достигнуть, надо было всего-то вот отказаться от всякой собственной совести, заменив ее единым и нерушимым нравственным постулатом в виде некоего великого вождя, апостола высшей правды.

262
Вот пусть он, а не далекий или никогда не существовавший Бог нам всем слепым от рождения укажет, а чего именно следовало сотворить с этим миром погрязшем во всех его столь ужасных пороках?
И главное надо ведь нисколько ж того не откладывая, так сходу его воплотить, дабы затем добиться высшего всеобщего счастья…
Захватывать ли новые земли ради благополучного расселения по всему миру высшей арийской расы или, скажем так изводить как тараканов везде и повсеместно (до самого последнего эксплуататора) проклятых угнетателей-буржуев то есть именно тех, кто уж одним своим дыханием мешают вольно жить нам благочестивым пролетариям.

263
И то, что является до крайности важным так это то, что речь у этих мнимых духовных лидеров наций вовсе не шла о каких-то хоть сколько-нибудь созидательных процессах, а, абсолютно, наоборот, о разрушении чего-то лишнего, ненужного в начертанном ими пальцем в синем безоблачном небе светлого будущего.
Они собирались прорубить к нему дорогу мечом несущим смерть, всем тем кто жить как того народам хочется по зловредной сущности своей всегда ведь мешает.

Несомненно, все - это хотя бы отчасти было почерпнуто из мира книг, в которых авторы, борясь с косностью и замшелостью своей эпохи, зачастую с диким азартом били мимо застарелого социального зла, но вольно или невольно всполошив его, тем самым наносили по чему-то совсем иному свой самый сокрушительный удар.
А именно по наиболее в их век слаборазвитому и уязвимому да еще так вот как следует, и не прижившемуся - цивилизованности и терпимости в окружающем их обществе.

264
Виктор Гюго в его весьма объемном романе «Отверженные» пишет вещи довольно примиренческие с тем, что на деле случилось, а кроме того он явно верит в черную сажу справедливости, которой если ка следует перепачкаться так сразу все само собой на место встанет.
Вот он его стиль возвышенного отторжения от веками сложившихся исторических реалий.
«Дикарей… Поясним это выражение. Чего хотели эти озлобленные люди, которые в дни созидающего революционного хаоса, оборванные, рычащие, свирепые, с дубинами наготове, с поднятыми пиками бросались на старый потрясенный Париж? Они хотели положить конец угнетению, конец тирании, конец войнам; они хотели работы для взрослого, грамоты для ребенка, заботы общества для женщины, свободы, равенства, братства, хлеба для всех, превращения всего мира в рай земной, Прогресса. И доведенные до крайности, вне себя, страшные, полуголые, с дубинами в руках, с проклятиями на устах, они требовали этого святого, доброго и мирного прогресса. То были дикари, да; но дикари цивилизации.
Они с остервенением утверждали право; пусть даже путем страха и ужаса, но они хотели принудить человеческий род жить в раю. Они казались варварами, а были спасителями. Скрытые под маской тьмы, они требовали света.
Наряду с этими людьми, свирепыми и страшными, – мы это признаем, – но свирепыми и страшными во имя блага, есть и другие люди, улыбающиеся, в расшитой золотой одежде, в лентах и звездах, в шелковых чулках, белых перьях, желтых перчатках, лакированных туфлях; облокотившись на обитый бархатом столик возле мраморного камина, они с кротким видом высказываются за сохранение и поддержку прошлого, средневековья, священного права, фанатизма, невежества, рабства, смертной казни и войны, вполголоса и учтиво прославляя меч, костер и эшафот. Если бы мы были вынуждены сделать выбор между варварами, проповедующими цивилизацию, и людьми цивилизованными, проповедующими варварство, – мы выбрали бы первых.
Но, благодарение небу, возможен другой выбор. Нет необходимости низвергаться в бездну ни ради прошлого, ни ради будущего. Ни деспотизма, ни террора. Мы хотим идти к прогрессу пологой тропой.
Господь позаботится об этом».

Только что могли они уничтожить?
Стадо, уничтожая пастуха и его сторожевых собак весело блея и надрываясь от восторга, рухнет в ближайшую же пропасть или что вернее окажется во власти волков, которым вовсе не будет дела ровным счетом ни до чего кроме желания набить бы поплотнее свой луженный желудок…

265
А на Бога нечего сильно надеется он совсем не для того создавал этот мир, чтобы творения его рук без всяких колебаний принимали на веру все заповеди новоявленных мыслителей.
Тех самых, что с дикой тоской глядели на серую мглу общественного прозябания и вовсе при этом не замечавших зарождающегося света совсем иного мира светлых идей и мыслей.

А между тем все эти яростные призывы “долой”, никак не могли даже и в самой малейшей степени хоть как-нибудь соприкоснуться с тем адским злом, которое они столь ретиво и резво прямо-таки обязались враз и навсегда полностью свести на нет.
Беспрестанное напоминание об общественных язвах до чего ж их только растравливает…

266
А когда дело доходит до великих потрясений, то при них в первую очередь рушиться, то самое хрупкое и деликатное в структуре человеческого общества его культура и гуманизм.
Мир до сих пор еще очень жесток и пока изменяться он нисколько не собирается…
Что может быть того хуже только вот возведение жестокости в принцип во имя грядущих времен лучшей чем наблюдаема сегодня жизни…
Вот к примеру, ситуация приведенная в романе достопочтимого Виктора Гюго «93 год».
«Отец был калека, он не мог работать, после того как сеньор приказал избить его палками; так приказал его сеньор, наш сеньор; он, сеньор, у нас добрый, велел избить отца за то, что отец подстрелил кролика, а ведь за это полагается смерть, но сеньор наш помиловал отца, он сказал: "Хватит с него ста палок", и мой отец с тех пор и стал калекой».

267
Можно подумать, что каждый убивший зайца в лесу сеньора был убит или покалечен?
Да, нет только тот кто попался и то ведь егерь мог рискуя собой над ним сжалиться он же человек…
А вот светлые идеалы у человека изнутри все в нем естественное выжигают словно каленным железом…
Ничего внутри не остается все только во имя идеи и ею оправдываемо…
Вот тому два примера из той же книги Гюго «93 год».
«Нередко синие, во исполнение революционного декрета, карали мятежные деревни и фермы, предавая их огню; чтобы другим неповадно было, они сжигали каждый хутор и каждую хижину, не сделавших в лесу вырубки, как то от них требовалось, или же своевременно не расчистивших прохода в чаще для следования республиканской кавалерии».

Во имя идеалов братоубийство?
«- Однако ж и в третьем сословии встречаются приличные люди, - возразил дю Буабертло. - Вспомните хотя бы часовщика Жоли. Во Фландрском полку он был простым сержантом, а сейчас он вождь вандейцев, командует одним из береговых отрядов, у него сын республиканец; отец служит у белых, сын у синих. Встречаются. Дерутся. И вот отец берет сына в плен и стреляет в него
в упор».

268
Так ведь это еще и становиться образцом высшей добродетели доказательством праведности и новоявленной чести.
Вот так и губится всякая мораль…

“Долой зло” оно ведь обязательно оборачивается своей полноценной изнанкой во всех тех случаях, когда ослепленные мигом святого прозрения люди, вместо созидательных процессов в обществе, затевают дела во всем и до самого конца разрушительные.
И речь не идет о неких конкретных злых людях, а обо всей государственной структуре в целом.
Когда она рушится даже тихо и мирно, да и почти бескровно, она все равно погребает под собой сколь же многих более чем, достойных людей.

269
Медленное крушение «красного паровоза» Советского Союза вполне наглядное тому доказательство из самого недалекого нашего прошлого.
Ведь сошло с рельсов не только прежнее тоталитарное государство, но также закон и порядок.
Так что любые социальные эксперименты должны носить строго созидательную основу, или же не проводиться вовсе.

А между тем ведь это именно политические воззрения на основе некоторых произведений, далеко же не всех (да, не будет огульно и обобщенно тут о них сказано) и стали причиной завывающих возгласов «все долой», и вовсе не была тому причиной пресловутая, извечно печальная участь вечно чем-нибудь да угнетенного народа (к примеру, той же бюрократией при развитом социализме).
Но не было в истории случая, когда восстание против СВОИХ господ поработителей
делало жизнь народа хоть чуточку легче.
Скорее наоборот времена жутких лихолетий сменялись затем либо всепоглощающей реакцией, либо другой ее формой революционной…
Разницы тут никакой не было, кроме того, победившая и разрушившая все прежние основы революция только лишь укрупняла формы всего прежнего бытия, возводя бедность в принцип главные заправилы беззастенчиво грабили все то, до чего только могли дотянуться их нечестивые руки…
Топя в крови все, что было выше их мелких душ…

270
Но как же иначе кроме как встряской всего общества можно добиться общественной справедливости?
Да никак собственно кроме как просвещения и воспитания народа…
Народ правителями попирался всегда, а все-таки, не было в истории ни одного такого случая, когда бы справедливость, в конце концов, не восторжествовала в той или иной степени, хотя рядом и не могло оказаться идеалистов с ярким пламенем в очах.
Именно эти люди, со сколь же ласковым взором глядящие на книги или на одну только Книгу с полнейшим безразличием, относятся к безмерным человеческим страданиям.
Поскольку некие прекрасные строчки став внутренней сутью человека, отучают его видеть частности, а между тем именно из них, и соткано все полотно нашей обыденной реальности.

271
Даже и такой великий всем сердцем и умом человек, каким был достопочтимый Иван Ефремов, тоже ведь поддался под общий гипноз самоубеждений о святости общего, а вовсе не конкретного для каждого из нас пути.
Вот что он пишет в его «Часе Быка».
«Слезы беспомощности и безнадежности болью отозвались в душе Чеди. Она не умела бороться с жалостью, этим новым, все сильнее овладевавшим ею чувством. Надо попросить Эвизу помочь женщине каким-нибудь могущественным лекарством. В море страдания на Тормансе страдания женщины были лишь каплей. Помогать капле безразлично и бесполезно для моря. Так учили Чеди на Земле, требуя всегда определять причины бедствий и действовать, уничтожая их корни».

А между тем их нисколько не уничтожишь, избегая якшаться с мелкими частностями, их наоборот еще преумножишь в куда большей степени чем, то было когда-либо ранее. И это более чем естественно произойдет от отсутствия всякого житейского разума и сверхобильного засилья чересчур уж возвышенных чувств, чему вовсе не место при переустройстве чужой, а не своей собственной личной жизни.
И главное, имея дело с человеческой, а не природной стихией корни можно только из земли вытащить причем, как правило, совсем не те, что были воистину зловредными.

272
И это именно книги стали новыми алтарями возвышенной веры, из них нынче стали черпаться, не только духовные ценности, как тому собственно и положено быть, но и явственные требования ко всей окружающей действительности во всем и везде им неизменно неукоснительно соответствовать.
А между тем этот мир совсем же не предназначен к тому, чтобы полностью и до конца походить на духовные воззрения авторов, зачастую горой возвышавшихся над всей современной для них действительностью, правда, исключительно в одних только наилучших своих помыслах, выраженных на чистой бумаге.
А жизнь как то и вполне естественно всегда только грязь и не столь уж редко кровь, так что книги – это только факел для души в потемках, но отнюдь не свет истины в простой обыденной суете.

273
Но для некоторых, они являются путеводной звездой к счастью и процветанию всеобщей духовности. А именно, за счет этого черная масть, играя идеалами как игральными картами, и сумела стать главным козырем, в преддверии новой технологической эры.
Разумеется, что подобное никак нельзя сказать о странах, где культура и просвещение сносно совмещались с трезвым взглядом на простое житейское существование.

Такие вещи можно смело произнести вслух, и при том нисколько не сморозить чушь, только вот говоря о той самой светлой духом своих интеллектуалов державе, что так до сих пор и находится в ничуть не проржавевших цепях прежнего средневековья.

274
Именно там из искры недовольства и раздули большой пожар, что был призван изменить лицо всего существующего мира.
А ведь все началось с того, что кому-то нечто свое родное, но чужое по всему своему духу стало вдруг, сносить стало ну совсем же невмоготу.

Когда это касаемо сферы духовной, то жаждущий вновь обрести свой душевный покой будет изыскивать способ, как бы это ему свернуть кому-то конкретному его столь уж тонкую шею или ежели говорить о неких больших масштабах, так тогда вполне ж однозначно всенепременно взять, да низвергнуть опостылевший, ненавистный политический режим.

275
При этом он совершает не какое-то простое преступление, а прогибает весь окружающий его мир под тот самый дивный образ, что свойственен исключительно его до боли обостренному воображению.
А если уж приподнять за краешек кулису политических интриг, приведших к появлению нацизма и коммунизма, то окажется, что все это почти всецело связанно с одним только желанием приблизить теорию к реальности за счет неких магических действий.
Их хотели самым созидательным образом направить на уничтожение всего того, что самым дичайшим и невообразимо подлым образом помешало б тому, что уже давным-давно назрело как повсеместная обыденность и данность.

276
Подобное не стихийное бедствие могло произойти почти исключительно только-то в странах имевших весьма четкие очертания кастового общества, то есть собственно там, где различные социальные прослойки с трудом осознают существование друг друга, как отдельно взятых общественных единиц.
Это ведь и было той самой отличной базой для всякой мощной гласом своим идеалистической диктатуры.

В России она стала пролетарской, а в Германии националистической, а между тем любой политический экстремизм, как известно весьма схож в своих изначальных социальных истоках.
Он берет свое начало от бурной фантазии тех ярых фанатиков, что бесстрашно и беспринципно противопоставляли свои доморощенные, промозглые от всей их лютости взгляды на мораль и естественный здравый смысл любым ранее существовавшим принципам общественной морали.

277
Причем надо б и то, заметить, что стояли эти люди справа или слева во многом в одной лишь явной зависимости от их личного удобства, а вовсе не всегда в связи с привитым им еще в детстве воспитанием.

Все эти укротители человеческих страстей и пороков имели темную страсть к самодурству и необузданной жестокости во имя светлых идеалов.
Нет не во имя низменного зла и житейской же алчности они устремились к светлому, заявленному в их лозунгах добру.
Ведь так думать вполне означает сужать обширную картину мира к весьма схематичному восприятию всей окружающей нас действительности.
Нет только во имя света, мудрости и любви к ближнему, рядовые революционеры и стали же столь безжалостно насаждать принципы своей жесточайшей тирании…
И не бывать этому нисколько иначе где-либо на всей этой грешной земле.

278
Зло обсыпанное светом немыслимых задушевных благ…
Именно таковыми и являлись все изначальные свойства любых имевшихся доселе социальных экспериментов, вытекающих из самой природы людей, взявших в руки меч общественной морали и этически обобщенной справедливости.
Все другие убоялись бы всевозможных отрицательных последствий, да и духу у них на такое просто б никак не хватило, так что установление новых во всем более честных и справедливых порядков в целом мире (по идеологии) - это завсегда занятие для одних только отпетых подонков.

Между Америкой и Советским Союзом был не только безбрежно широкий Атлантический океан, но и почти полное отсутствие всяких прежних конфликтов, накладывающих темный след на взаимоотношения между нациями.
А ведь Третья мировая война была практически неизбежна, ее предотвратил один лишь (и вовремя) развал Советского Союза на отдельные компоненты

А все наивно думают, что от войны сверхдержавы остановило ядерное оружие. Карибский кризис и прочие чудеса...

279
При этом саму роль катализатора выполняют те либералы мечтатели, что орут на весь мир о своем новом всеблагом и более достойном общественном строе, основанном на их вычитанном из добрых книг светлом бытии.

Они-то очень смело раздают хризантемы своих идеалистических взглядов буквально всем и каждому, кто только попадется им на их жизненном пути.
А между тем общество, не загаженное предрассудками красивых грез, нельзя было б так запросто втравить в такую чудовищную авантюру, как то было в двух государствах (Германии и России) со сколь уж хорошо развитой системой просвещения, да только ж не для всего их общества.

280
Так, что некая не слишком значительная его часть, в конце концов приобрела довольно иные качества интеллекта, чем весь оставшийся позади честной народ.
Это и придало ей чванливость, самоуверенность в своих выводах, но вовсе не сделало их страну хоть сколько-нибудь чище, а только лишь наоборот явилось самой прямой причиной насаждения «чесоточного варварства лютого гуманизма».
Но вовсе не для всех, а только для того абсолютного большинства достойных, а тех иных по сердцу и по духу всех до единого в глубокую яму... и осиновый кол в их дубовый гроб.

281
Недостойные - это естественно не народ, а только те, кто возражают против истин всеобщего блага и блаженства путем спайки всей нации под флагом всеобщих культурных и общественных ценностей.
Однако когда речь идет об истинной культуре – это-то и есть те самые высшие достижения разума по объединению общества в единое целое.
И это так! Поскольку когда профессор и дворник с одинаковым удовольствием слушают те же самые песни Высоцкого - это делает их намного ближе друг к другу, а не травит им души антагонизмом мнимого классового или духовного (сословного) противостояния.
Причем - это всецело едино и по отношению к тому, что касаемо бедных с богатыми в одной отдельно взятой в охапку чьей-то звериной лапищей державе.
Ну а весьма хитроумное противопоставление одних членов нации другим - это когда кто-то старается поставить своих под ружье, дабы истребить всех тех, кто у нас самый подлый, негодный и непригодный уже по одному только своему роду племени…

282
Вот так-то она и возникает, та ничем неоправданная ненависть ко всем тем, кому жить на свете хорошо, а главное за счет бесчисленных горестей в поте лица трудящегося народа!
Однако не все же решается при помощи задиристой агитации.
Людей могут ни о чем таком и не спрашивать!
А просто гнать в армию как скот на бойню!
Вот свидетельство писателя Куприна в его рассказе «Тихий ужас».
«Последние беженцы из Москвы и Петрограда передают о новом кошмарном роде промышленности, распространяющемся в больших центрах Совдепии и вызванном, без сомнения, совокупностью таких мощных причин, как голод, болезни, всеобщая спекуляция и страх перед службой в рядах Красной армии. В Петрограде, на Невском, открыто продаются коробочки с насекомыми, взятыми с тифозных больных. Тиф в настоящее время, если можно так выразиться, выветрился, формы заболевания стали более легкими, процент смертности значительно понизился (до двенадцати процентов), а между тем красноармейцам, по выздоровлении, полагается пятимесячный отпуск. А так как из популярных объяснений Троцкого и Ленина серо-красная масса отлично усвоила, каким исключительным путем передается тиф от одного человека к другому, то и не надо искать дальнейших объяснений...»

Из чего следует, что принуждение шагать в светлое будущее есть часть насаждения нового деспотизма, а вовсе не освобождения от всего того опостылевшего прежнего.

283
Но подобные средства для мобилизации пролетариата нужны были только лишь поначалу, ну а затем удалось-таки злющей, что твой монгол Мамай власти как-то взлелеять к себе искреннюю любовь со стороны совершено чуждого ей народа…

Советской братии – это всецело удалось за счет того, что агитация стала куда ведь шире, учитывая более чем разумное применение новых технических средств.
Радио, синематограф, да и сама по себе грамотность тоже немало тут подсобила.

284
Так вот он и зародился новый коммунистическо-нацистский джихад, объявленный всему тому, что не мы.
Хоть, СЛАВА БОГУ, ЭГОИЗМ не позволил большевикам и нацистам смело плечом к плечу идти каждому к собственной цели.
Но они здорово друг перед дружкой расшаркивались стремясь выразить все свое взаимное дружелюбие…
Цели у них были одни, да и методы тоже.
Расширить жизненное пространство для своей угоднической имперской тупости, что только лишь перекрасилась в красный и коричневый цвет.

285
А при вырубке большого леса во все стороны летят мелкие щепки, а это люди, и они всего-то лишь оказались горючим материалом своей пламенной эпохи. Вот потому этот «мелкий народец» и должен был сгореть в пламени поминальной свечи по всему старому миру, которому пришла пора провалиться сквозь землю, дабы уступить место чему-то новому, и только-то и всего.
Но так оно было у одних лишь «ряженных скоморохов фанатиков» со вбитыми в их недалекие умы гвоздями - идеями...

Однако этих праведных слуг народа быстро оттеснили от кормила власти людишки, которым всего-то, надо было своим ленивым задом согревать начальствующие кресла и иметь с этого самые максимальные удобства, а также и не с чем несравнимое удовольствие.

286
А в связи с этим все то самое пресловутое «проклятое прошлое» вновь ведь оно воскресло и стало во всем, куда похуже прежнего.
И вот, к самому страшному каковой может быть одна только явь примеру, Вторая Мировая война тоже ж она могла оказаться тем же, что и Первая простым всем известным с еще незапамятных времен человеческим зверством.
То, что превратило ее в чудовищный геноцид с далеко идущими планами по его значительному расширению после славной победы, исходило из книг, а не от животных побуждений вождей высшей арийской расы.

287
Причем почему-то так уж принято подчеркивать именно еврейский геноцид, как будто карательные акции против мирного славянского населения выглядели хоть сколько-нибудь всерьез иначе.
И откуда, кстати, взялась вся эта галиматья про высшую расу и светлое коммунистическое будущее?
Смогли бы большевики и нацисты обосновать свои взгляды на мир, основываясь на одних только преданиях и злословии?!

288
Ведь именно из-за идей, изложенных в книгах, и началась вся эта великая битва, развязанная враждебными идеологиями, самым ужасающим образом столкнувшая лбами два великих народа, хотя и без того они вполне так могли схлестнуться, да все же обошлись бы они тогда друг с другом все-таки несколько иначе!
Вот пример из книги человека воевавшего, и нанюхавшегося предостаточно пороха…
Майн Рид жил еще в те времена, когда - это выражение имело самый конкретный, прямой смысл.
Майн Рид «Королева озер»
«Друзья Морено тоже оказались военными, все были нашими пленниками под честное слово! По всей вероятности, несколько недель назад мы встречались на поле битвы и делали все возможное, чтобы убить друг друга. Теперь же мы сидели за одним столом и опять делали все возможное - но не для того, чтобы отнять друг у друга жизнь, а чтобы сделать ее как можно более приятной».

289
Вот так и могло быть в той самой последующей русско-германской войне и в ней вполне обошлось бы без тех ужасных мук, пришедшихся на долю гражданского населения.
Да то действительно правда, русские и немцы в середине прошлого столетия вряд ли что смогли преспокойно жить в мире и спокойствии.
Война между ними случилась бы почти наверняка и без всяких там измов!
А все-таки то была бы другая война ни чем на ту ужасную нисколько непохожая.

290
Прекрасным примером тому может послужить Первая Мировая война.
Во вполне вроде бы благополучной Франции после Второй Мировой войны отношение к женщинам, жившим с немецкими оккупантами, стало уже совершенно иным, чем то было в предыдущей войне.
А все дело было только в том, что под властью Гитлера немцы повсеместно так отличились, что стали изгоями среди прочих европейских наций.
Им это теперь уж совсем как-никак позабыли, остались вот одни советские солдаты – жуткие, грязные насильники…
Немцы, они ясное дело не успели за целых три года оккупации, как следует в бывшем СССР поразгуляться.
А вот русские за полгода триумфального шествия до Берлина в этом низком деле на весь мир успели себя прославить.
Благо железный занавес этому нисколько же не помешал.

291
Правда, она тем страшнее, чем она одностороннее!
Все тогда здорово отличились!
Только вот из-за железного занавеса никак же не видать было зверств фашистов на оккупированных советских землях, где Третий Рейх отличился с особым усердием.
Исторической подоплекой для усиления и возвеличивания зверств до высот доступных ранее одному только иступленному героизму стало то, что солдаты враждебных друг другу армий сражались под знаменем вождей обосновавших все свои жизненные принципы на книгах, в коих суть добра была искажена до полной ее неузнаваемости.
И в самом истинном на то свете - это же было именно так!

292
Мысль, опубликованная, на бумаге может быть столь же разрушительна, как и разорвавшаяся когда-то над Хиросимой атомная бомба, однако, не могло быть ничего более сокрушительного, чем сам взгляд на жизнь, целиком основанный на одних только книгах и театре.

Мир красивых грез, ставший в чьих-то подслеповатых глазах сущей реальностью, предстал в виде той спасительной ширмы, за которой можно было совершенно никого и ничего всерьез не опасаясь творить самые темные, гнусные дела.

293
Человек большой души, запертый в своем прекрасном мире книг, не интересовался никакими мелкими отклонениями от того самого возвышенного как пирамида Хеопса алтаря лжи, что создавала ему официальная пропаганда.

Именно на этот сколь величественный жертвенник, якобы и было нужно возложить буквально все нынешнее племя ради счастья поколений грядущих, ну а та обыденная реальность, которую некто такой из себя возвышенный мог лицезреть в его простой, повседневной жизни, могла показаться ему одним лишь случайным отходом от всех общепринятых норм.
Поскольку ну всегда ж у него имелась, та самая легкодоступная его мысленному взору вся картина в целом, а то, что она состоит из таких совершенно ничтожных деталей, видимых, в том числе и его невооруженному глазу, просто совершенно не укладывалось в его развитом и культурном сознании.
Потому что в той грандиозной по всем своим духовным ориентирам вселенной, небесно чистых книг таких мерзостей просто и быть то никак не могло в самой по себе извечно существующей природе вещей.

294
Видеть, что действительно происходит вокруг, возможно только одними глазами, не запыленными бесконечным и бесподобным миром фантазии авторов, в которых те стремились показать людям, каким именно по их представлениям должен был впоследствии стать наш более чем разноязыкий и разноликий мир после его переосмысления взятого из воображаемого мира добрых книг.

Однако ж их основной задачей была одна только насущная необходимость хоть как-то приподнять человека над всей его скотской суетой и обыденностью, открыв ему как великую тайну, что можно жить как-то совсем ведь иначе.
Нельзя же было все эти всецело благородные намерения, превращать в полноценную и неопровержимую систему взглядов на современную нам эпоху, а также считать написанное в книгах уже давным-давно доказанным обыденной, повседневной практикой.
Мысленно сев на очень «резвого коня собственного чрезвычайно быстрого духовного прогресса» обогнать свое время нет в том ничего, что было бы проще, да только вот оставшись без кучера, оно ведь легко поворачивает вспять, поскольку именно туда и тянет человечество, все им обжитое и пройденное.

295
Само развитие философской научной мысли в новейшее время во многом опередило реальные людские возможности по действительному благоустройству всей нашей общественной жизни.
Безмерно отупляющий технический прогресс слишком уж он нас ослепил своим многокрасочным радужным сиянием, и в воздухе вовсю запахло озоном.

Гроза - это хорошо обновление природы и все такое, но в человеческом обществе – это, прежде всего яд обманных надежд…

296
Слишком уж аморфно и вяло людское море, чтобы его хоть как-то проняло от приоткрывшихся пред ним всецело новых возможностей.
Вот как пишут об этом Братья Стругацкие в их незабываемой книге «Трудно быть богом».
«Это безнадежно, подумал он. Никаких сил не хватит, чтобы вырвать их из привычного круга забот и представлений. Можно дать им все. Можно поселить их в самых современных спектрогласовых домах и научить их ионным процедурам, и все равно по вечерам они будут собираться на кухне, резаться в карты и ржать
над соседом, которого лупит жена. И не будет для них лучшего
времяпровождения. В этом смысле дон Кондор прав: Рэба - чушь, мелочь в
сравнении с громадой традиций, правил стадности, освященных веками,
незыблемых, проверенных, доступных любому тупице из тупиц, освобождающих
от необходимости думать и интересоваться».

297
Причем это касается не только прошлого средневекового общества, но и сегодняшнего современного человека, поскольку пересев с телеги на самолет, он все еще мысленно едет в том же ветхом от незыблемости времен тарантасе, запряженном тремя неспешными лошадками. Такова уж общая почти для всех людей глобальная инерция мышления.
Но и это еще не все!
Слишком быстрое развитие затронуло и сферу духовную, а разрушать, оно, как известно не строить, и вследствие новых вероучений вместо Бога на кресте оказались преднамеренно кем-то распятые народы.

Непосильную задачу освободить их от вековых пут угнетения и рабства взвалили на свои плечи завзятые палачи и кровопийцы.
Яснее ясного, что на самом-то деле их интересовала одна только безраздельная, абсолютная власть над душами людей, а все остальное было исключительно одной зловредной демагогией и вонючей (как конский пот от желания выйти в люди) пропагандой.

298
Идеологии, берущие свое начало в отрицании христианства как главенствующего учения придали своим скороспелым идеям форму истинной религиозности, а раз у нас религия, то должен быть и свой Спаситель, а также и Дьявол воплоти его же бывший товарищ по партии или, как то всегда уже было во всем сами собой виноватые евреи.

То есть дьявол - это либо какой-то один еврей или чего там греха таить все они скопом, исключительно по одному только их национальному признаку.

299
Ну а книги, они в каком-то смысле сыграли в процессе формирования новых вероучений роль Библии в христианстве.
Причем автору, то доподлинно известно, что все до сих пор вышеизложенное вполне может кому-то показаться сущей ересью, явным поклепом на самое святое, что только есть у человека - его душу и мысли.
Но, души они тоже бывают разные, а как следствие этого грязная душонка автора, на одной гнили накрапавшего нечто злое и бездарное, что он сам вполне так может считать чуть ли не «Священным Писанием» еще ведь будет способно отравить мозг читателя ядом ненависти, причем, в том числе и к самому себе.

300
Однако любовь к авторам, безраздельно поделившимся с нами своим божественным огнем нечто в корне иное, чем обожание книг вообще.
Однако и имя автора на обложке с золоченым переплетом всеобщего признания тоже ж еще не является неким предначертанием истинного величия всего того, что было запечатлено на ее страницах.
У каждого писателя есть свои взлеты и падения, рассматривать их творчество, как некое единое целое совершенно непростительная ошибка.
И даже в одной великой книге, написанной гигантом мысли далеко не все рассуждения стоят к себе хоть сколько-нибудь одинакового во всем отношения.

Гений он тоже не более чем человек, и как всем остальным ему вполне свойственно ошибаться, а смотреть на мир он мог только глазами своей эпохи.

301
Чувства в целом неизменны, а мир становится иным, переходя в чем-то одном от простого к сложному, ну а в чем-то ином, ровным счетом, наоборот, от трудного к легкому.
И эти изменения вовсе не подвластны сознанию людей навсегда ушедших от нас в мир иной.
Причем их духовное величие и гениальность не имеют тут ровным счетом никакого существенного значения.
Тот образ мысли и поведения, что всецело соответствовал духу времен 19 века, уже в 20ом успел несколько устареть, стать во многом архаичным, никак собственно уже не отображающим новые людские чаяния и веяния.

302
Кроме того, технический прогресс, а также и несколько чрезмерная свобода мысли 19 столетия во всем же весьма существенно поспособствовали возникновению иллюзий, а также и смешения с грязью многих прежде совершенно незыблемых всеми почитаемых основ великосветского общества.

При этом сколь ведь еще обострились конфликты между реакционерами и новаторами, часто обосновывавшими свои взгляды на отрицании старого, а не на его постепенной и вполне разумной модернизации.
А некоторые, как, к примеру, тот же граф Толстой, умудрялись смешивать старое и новое в некой единой кадрили, перемежая его с теми своими моральными сентенциями, не имеющими ровно никакого отношения к их собственной, личной жизни.

303
А мерзкая житейская грязь она между тем ужасно хитрая и прекрасно умеет приобретать все черты возвышенной духовной чистоты, и тогда с высоты своего нового положения ей становится очень даже легко и просто взывать к благу и радости во имя сохранения прежних «добрых» традиций угнетения и рабства.

Форма его может быть сколько угодно новой, но содержание всегда останется одним и тем же.

304
Автор пусть даже самый великий он ведь тоже не более чем человек вовсе «Ни Бог И ЦАРЬ».
И вот будучи таковым он вполне может быть гениальным писателем, а все-таки при этом являться всамделишным блудливым котом сыном своего века, во всех сколь уж различных его ипостасях.
Насладившись вдоволь грехом, он вполне мог решить, что в будущем его б надо как можно более извести, причем так уж раз и навсегда.

И как же при этом сладко, он вещает о старом, вечном и добром как о глубоко ему родном, желая напомнить всему этому полигамному миру о том, что нельзя забывать о сколь великой значимости всенепременного сохранения семейных уз.

305
А времена имеют свойства всецело изменяться и вот потому становятся ветошью не только не поэтические слова, но и сам подход к жизни вообще.
«Анна Каренина» к примеру уже совершенно не вызывает тех противоречивых чувств, какие она создавала в душах людей живших когда-то в том самом незапамятном 19 столетии.

Автор имеет в виду, не дай Бог, вовсе ни чувства матери лишенной возможности видеть свое дитя, а само по себе представление о том, что такое прелюбодеяние вообще.
В 20ом веке оно перестало быть святотатством против всех основных моральных устоев общества, а осталось лишь чем-то имевшем все элементы чьей-то личной трагедии и вовсе не более того.
Эта перемена ни в чем не умаляет художественных достоинств данной великой книги.
В плане духовного и чувственного восприятия ровным счетом ничего не изменилось.
Перемены нравов сильно влияют лишь на саму жизнь, ее неспешное течение, а не на ее чувственное восприятие людьми.

Однако в самой своей прозаичности существование в тени великих книг замедляет процесс развития личности в мире, где нет места для умиления великой красотой написанных слов без хотя бы беглого взгляда на ту вовсе ж не всегда так уж и приглядную картину всей нашей обыденной повседневности.

306
19 век остался в памяти людей столетием более чем достойным всяческого преклонения перед своим тишиной и покоем, но то время уже ушло навсегда, а его сменила ужасная эпоха, при которой ценность человеческой жизни стала равна абсолютному нулю.
Примерно таким же было отношение к благосостоянию личности в том самом не столь уж и пасторальном 19ом столетии.

307
Ну а в новые времена половина мира пала под коммунистической пятой и ею стали заправлять идеи, почерпнутые из книг, что были направлены на достижение всеобщего благоденствия без всяких на то видимых усилий, поскольку так уж ему, должно быть и никаких гвоздей.
А между тем мысль направленная не на поиски более разумных средств управления обществом, а только на господство светлого духовного начала над заранее обреченным к его неизбежному поражению злом (в силу праведности и справедливости добра) – это не более чем попытка сделать сказку былью, без всякого знания, а что это собственно есть.

308
Реальность совершенно непостижима к ее глубокому анализу посредством чтения книг, так как художественные произведения в чисто социальном, а не во всецело духовном смысле не более чем узкое кривое зеркало, в котором весь наш быт просто само собой никак он не помещается.

Поскольку даже всемирно признанному гению, совсем бы не стоило хоть как-нибудь пусть даже и вскользь попробовать, так вот на-гора поведать читающему миру о том, что же пусть и изредка, а все-таки вполне так реально может приключиться в этой непростой и нелегкой жизни.
Поскольку тогда б он, всенепременно, подвергся всеобщему осмеянию за столь ужасный отход от всякой житейской истины.

Вполне так возможно представить, что бы случилось, напиши один из авторов 19ого века антиутопию в стиле «1984 Оруэлла».
Вот смеху-то было.
А между тем - это вполне могло стать нашей всеобщей общечеловеческой реальностью.

309
Причем это именно так поскольку совсем же нельзя, понимаешь ли, поставить телегу впереди лошади, а затем с самым серьезным видом втолковать тем, кто на ней едет, что там за поворотом, начнется совсем другая жизнь и так вот все время кормить свою нацию всякими нелепыми сказками про белого бычка, который пасется себе на берегах молочной реки всеобщего счастья, в неком туманном и неопределенном будущем.

А лучше-то всего было б жить в ногу со временем и постараться, хоть как-нибудь то осознать, что современные достижения науки, как например: аудиокниги уже сегодня вполне так могут всерьез развивать сознание людей, из тех, кто обычную книгу в руки бы не взяли.
А вот не приложи человечество столь великое множество воистину грандиозных усилий во имя наличия у него совершенно безумной способности стереть все живое с лица земли, то тогда вот подобная возможность могла бы существовать уже довольно-таки давно.
Магнитофоны их не вчера же только изобрели!

310
Правда речь может идти об одних лишь достойных авторах, а не о той липкой как снег на голову философии из книги «Капитал» Карла Маркса или тяжко натужных трудов Фридриха Ницше.

Хотя все-таки сам по себе взгляд на книгу как на некую скрытую в раковине жемчужину во многом схож с ворожбой древних жрецов языческих культов.
А, вот по мнению автора, то было б куда получше не имей книги их сегодняшнего вида. Их давно уже следовало научиться делать из какого-нибудь другого намного более для того подходящего, изначально мертвого материала.

311
Так как уничтожение живой природы ради создания своих собственных культурных ценностей можно было бы оправдать только в связи с примитивностью науки просто неспособной найти другого вполне так для того стоящего заменителя на основе неживой материи или же культурно выращиваемых растений.
Ведь то был бы всего-то иной вид бумаги и все и совсем ничего страшного в итоге бы не случилось, будь она несколько пожестче и пошершавее.

312
Леса надо сберечь, они еще нашим внукам и правнукам когда-нибудь понадобятся.
Вот и для того чтоб дышать между прочим тоже.
Но что-то до сих пор и вовсе-то неприметно, дабы изыскивалась возможность заменить целлюлозу как исходное сырье, на что-либо, что может быть, хотя бы отчасти, а в корне иное, вот только лишь более чем заметна тенденция, создать что-нибудь максимально разрушительное для сокрушения проклятого идеологического противника.

А между тем давно пора поменять ориентиры, и напрочь отречься от всех тех старых высосанных из пальца мудреца Карла Маркса.
Он же до того им ковырялся в носу как белка по весне в дупле.
Так что ему верить и вовсе-то не стоит.

313
И с точностью до наоборот разумным идеям, которые были привиты миру Львом Толстым и Достоевским, уже давно назрела пора вернуться на родину из столь томительного для них изгнания.
Потому что на данный момент на российской почве осело лишь, то, с чем еще можно было б этак лет пятьдесят и подождать.
Речь тут идет о смертную казни.
А ведь, скорее всего именно великие классики русской литературы и сумели-то убедить Европу от нее так насовсем отказаться.
Стараниям Гюго с его «Последним днем приговоренного к смерти» тут было б никак одним не справиться.
Солнце подлинного гуманизма могло отогреть мерзлую землю бездушья и казенщины на одной лишь русской земле.
Однако преступления, не имеющие ничего общего с человеческим обликом не могут караться как-либо иначе.

Человечность к бесчеловечности легче всего проявлять именно на том самом государственном обезличенном уровне, и этак оно куда как легче чем на том самом хоть сколько-нибудь личном и частном, а в особенности начитавшись всякой гуманистической литературы.

314
И ведь то ж абсолютно ясно, что любая книга, пусть и самая наилучшая вовсе не есть светоч великой истины.
Да, то уж есть более чем обыденная, элементарная, реальность, жили же в прошлом такие люди (а, несомненно, что существуют и теперь), зря не пачкавшие чернилами страницы, создававшие своим потом и кровью мир, в который действительно стоит нам с головой окунуться, дабы вынести оттуда большие духовные ценности.
Просто кому-то так уж кажется, что сама близость к ним настраивает скрипку их души на некий особый минорный лад.

Ну а на самом-то деле речь идет лишь об искусственно созданной близорукости однобокого мировоззрения возникшего на почве постоянного забвения в вымышленном, но, конечно же, прекрасном мире высокой духовности.
Эти дремы наяву очень схожи с постоянным сидением в барокамере, где путем повышения давления количество кислорода в крови несколько увеличивается.

315
Но, похоже, что этот отказ от «нормального воздуха» доводит до отравления ядом иллюзий и всякого отсутствия широкого кругозора…
А это в свою очередь никак же не поспособствует становлению духовности среди русского народа, как и развития в нем чувства собственного достоинства, до того свойственного многим американцам.
Да, они завзятые, самодовольные карьеристы, но у них есть чувство свободы и собственной значимости, впитанное еще с молоком матери.
Ничего общего с внешней агрессивной, имперской политикой США у этих качеств нисколько же нет, да и быть тут никакой связи собственно не может.

316
Кучка олигархов управляющих внешней политикой Соединенных Штатов во внутреннюю политику носа почти не сует.
И вот еще что; если в Америке попытаться ввести любую диктатуру, американская интеллигенция выведет свой народ на баррикады. Сам по себе он на то ну никак не способен, так как чересчур пассивен и одинок в своих сугубо личных претензиях, а посему он не может собраться вместе и вполне так осознано повести борьбу за свои «суверенные права».

317
Когда же этот ратный труд за свое правое дело начинает приобретать форму личностного отрицания интеллектуалами всего существующего государства, закостеневшего в своем развитии, то какого-либо добра от таких дел его нисколько ж не жди.
Оно, мол, стоит каменным колоссом (но по чьему-то мнению на одних лишь глиняных ногах) на пути всесильного духовного прогресса.
И так уж оно прогнило и мертво и уж коли его до самого основания разрушить, то тогда на его могиле обязательно вырастут цветы подлинной свободы и демократии.

318
Однако языком можно и целые горы наворочать и даже вот на одном дыхании весь этот мир себе в угоду к чему-то значительно лучшему переделывать.
Однако в реальности сколь говорливое противостояние интеллигенции и существующей власти способно разве что низвести страну с великим техническим потенциалом до модернизированного уровня каменного века.
С той только совершенно несоразмерно уму великой разницей, что дубина у вожака будет уже совсем не из дерева.

А все оттого, что не было у российской интеллигенции сил для подлинного восстания против проклятых пут тиранства, что всегда находятся внутри, а вовсе не снаружи.

319
Им бы только словесами громыхать, пытаясь разгадать при помощи противоречивых символов «пазл» куда более разумного общественного мироустройства.
Но эти разговоры, они ведь были чем-то навроде примочки на лоб при несварении желудка, мол, чисто психологически может оно и полегче, а вот реального проку совсем никакого.
Зато на душе полегчает, хоть выговорился и пожаловался, как следует, на свою несчастливую судьбу жить в отсталом царстве государстве на самой окраине просвещенной Европы.
А народ отголоски этих разговоров частенько слышал и лясы совсем не точил, а все себе на ус мотал вот и пошел он за химерой, которой одно название, но крайне неприличное, а потому-то здесь оно номинально указываться совсем же не будет.

320
Людей загнали, поманив их кусочком сыра в одну на всех огромную мышеловку размерами с шестую часть суши.
Законы, по которым отныне потекла их жизнь стали законами подполья в самом прямом смысле этого слова.
То есть люди обратились в вечно дрожащих мышей, а даже если кто из них по чистому недоразумению и незнанию не дрожал, то от ответственности за нечаянно брошенное слова это ведь никого из них не спасало.

321
Ну а новоявленные правители, что вылезли из всех темных углов общественного здания, а куда точнее будет сказать прямо-таки из его подполья (в самом прямом на то смысле) никаких других норм попросту никак же не знали, да и знать-то собственно нисколько ведь не желали.
Они свой подпольный мир наружу вынесли и соответственно тому, кто не из моей пещеры тот вообще не мой человек, а раз так, то с ним значится можно и вовсе-то не церемониться.
С ним так уж дозволительно грубо обращаться, как то не смог бы себе даже позволить и самый жестокосердный монгол Батый, который при всей своей дикости, лютости и свирепости все-таки был человеком, а не машиной с пламенным мотором в широкой груди.

322
А ведь такие ярые фанатики до зубов вооруженные верой в светлые идеалы могли свести на нет большую часть населения страны, если б ими только-то руководил другой вождь, не уголовник Коба, а некто совсем уж прекрасно знакомый с сокровищами мировой литературы каким был, к примеру, тот же Пол Пот.

Таким великим вершителям судеб всего человечества совершенно ведь нет никакого дела до страданий их во всем обезличенного народа, ими руководит, идея окрыляя их призраком будущего светлого бытия.
Ради нее они были готовы сдвинуть целые горы не пожалев на это гор человеческих костей.
Вот как об этом свидетельствует Деникин в его «Очерках русской смуты».
«Впрочем, возможность продления войны при худших условиях в материальном отношении, с наибольшей очевидностью доказало впоследствии советское правительство, в течение более чем трех лет питающее войну в большой мере запасами, оставшимися от 1917 года, частью же обломками русской промышленности; но, конечно, путем такого чудовищного сжатия потребительского рынка, которое возвращает нас к первобытным формам человеческого бытия».

А ведь это-то и было самым главным в мнимом устремлении вперед!
Прекрасные идеи реально осуществимые лишь в самом отдаленном от нас будущем, оказались в руках изуверов во многом превзошедших своих учителей инквизиторов, все-таки придерживающихся в своих деяниях хоть какой-то, пусть и самой убогой в мире, а все-таки логики.

323
Унижения масс, как и их закабаление под игом вновь возникшего рабства являлось свидетельством близорукости интеллигенции, попросту прозевавшей столь опасный поворот в истории человеческого рода, и не предпринявшей ни единой пусть и самой жалкой самостоятельной попытки выхватить руль управления государством у беспринципных интриганов, приноровившихся к нему в короткий период анархии и безвластия.

Преследуя одни только личные цели, эти монстры общественно бесполезной идеологии отравили мозг своего народа вящей подозрительностью и скотскими интригами столь уж свойственными всякому царскому двору периода абсолютизма.
Начали большевики естественно с самых низов, поскольку те были наиболее беззащитными и бесправными представителями общества.
И вот пока крестьян возвращали во времена крепостничества при помощи более чем беспощадных совершенно бесчеловечных мер, в этом и проявлялся глубокий государственный прагматизм, присущий “мудрой” партии рабочих и крестьян, ведущей народы всего мира к их “светлому” будущему.
А вот как только власть, вконец усмирив крестьян и рабочих, взялась за во всем и всегда лояльную к ней интеллигенцию, вот тут-то и выяснилось, что это 1937 год - ужасное и трагичное время массовых репрессий.

324
Правда, как и понятно, сосредоточить все свои усилия на зарвавшихся палачах и интеллигенции власти было бы все-таки как-то совсем уж оно не с руки, вот она и хватала в еще больших количествах всякую мелкую городскую рыбешку, но, то был только лишь отвлекающий маневр для беспрепятственного отлова куда более крупной добычи.

Можно подумать, что сельчане не люди, и когда их миллионами бросали зимой в сибирской тайге, без пищи и теплой одежды, то было гораздо гуманнее фашистских газовых камер?

325
Однако российской интеллигенции все эти важные вехи исторического процесса были весьма здраво разъяснены, и она оказалась очень понятливой в силу великой восторженности своего наивного характера…
Вот как описывает чувства интеллигентной барышни Евгения Гинзбург в ее романе «Крутой маршрут»
«Хоть я и чувствовала смутно, еще не зная этого точно, что вдохновителем всего происходящего в нашей партии кошмара является именно Сталин, но заявить о несогласии с линией я не могла. Это было бы ложью.
Ведь я так горячо и искренно поддерживала и индустриализацию страны, и
коллективизацию сельского хозяйства. А это и была ведь основа линии».

326
А автора этих строк посадили б еще в 1932 или 1933, разумеется, что только на три-четыре года, но потом переоформили его дело в свете новых продвинутых стандартов на целый четвертак или вообще к стенке б поставили.
И ведь ясное дело за что, а вот за те самые высказывания в духе неприемлемой правды в стране, где воцарились ложь и темень марксистского мракобесья.
Ну а само возникновение в 20 веке режима, способного на столь бесчеловечные действия, было вполне обусловлено одним лишь полнейшим отсутствием всяких тормозов у «российской государственной машины», что и привело, в итоге, к ее падению в ужасную кровавую бездну.

В государстве, созданным Гитлером, власть не могла бы себе позволить такого явного нарушения человеческих прав, причем сразу же всех своих сограждан.
Режим Гитлера, был направлен на физическое уничтожение своих врагов.
Но в основном одних только недругов, или ж максимум ставших ему помехой и обузой - старых на добрую половину друзей.

327
Сталин, он действовал совершенно иначе, дабы его враги боялись лишний раз воздух в легкие выдохнуть, а уж набрать его полной грудью мог он один хозяин и никто другой кроме него.
Подобная атмосфера вполне поспособствовала уничтожению духовности и стирала в труху многие аспекты совести, а тем самым служила разложению общества на отдельные общественные элементы, навроде возрождения каст или племен как то было во времена египетских фараонов или еще ранее в эпоху каменного века.
Потому что сталинский режим делал ставку, на моральное уничижение всех тех, кого не могло коснуться уничтожение физическое.
На его пути прочным монолитом зудящей общенациональной совести могла стать одна лишь интеллигенция с ее обостренным чувством справедливости и твердого осознания всего того, что в стране творится что-то неладное.

328
Некоторое (по временам проблескивающие сквозь серую прозу жизни) наличие думающей духовной элиты заставляло вождя время от времени, переминаясь с ноги на ногу выдавать народу очередную жертву, виновную во всем происходящем в стране беззаконии.
А затем он прошерстил и восторженную интеллигенцию напополам с палачами – вот это и называется «ужасным пиком сталинских репрессий».

А между тем еще задолго до этого, хоть силы и были неравны, однако ж при любом раскладе свобода действий большевистского режима была во многом обусловлена вполне явственной пассивностью, как и апатией по отношению к судьбе своей отчизны, той самой части народа, что была обязана являть собой, ум, честь и совесть всего остального государства.

Однако, что же вообще можно было ожидать от этой совести нации, коль уж она если чего и делает в широком общественном смысле, так это спит и видит 21 сон Веры Павловны.

329
Чернышевский, жил в эпоху, когда российскую интеллигенцию взрывало словесной воинственностью и «тянуло за шиворот» к бесшабашному бунту.
В конечном итоге подобные общественные настроения могли бы дать свои довольно положительные плоды. Причем настоящие, а не липовые до девятого знака после запятой.
Бунт коли он безыдейный, только за права и все - есть желание облегчить тяжкую участь народа, а вовсе не перекроить всю существующую действительность, дабы она стала сродни чьим-то ярким о ней сновидениям.
А вот если то будет как-то иначе, то тогда уж весь мир одним дьявольским кошмаром станет!

330
И прекрасные ансамбли советской архитектуры были бы полностью разрушены до самого основания ядерным конфликтом между СССР и США в октябре 1962 года.
Это была б еще одна революция в ее политическом, а не классовом аспекте, причем в общемировом масштабе.

А ведь в то же самое время не будь проклятия на челе России в виде большевизма, так вполне же тогда уже могло бы быть так, что русский человек, родившийся в сырой и дымной уральской избе, уже ступил своей ногой первооткрывателя на девственную поверхность Марса.
А так все силы ушли на одни только внутренние войны, что запросто (в прошлом) могли перейти в общемировой кризис всей жизни на этой земле.

331
Без европейских светлых мыслей на русской почве действительно еще б расцвели цветы подлинной демократии, а добиться того совсем без насилия просто никак уж оно бы не вышло.
Но то должно было быть весьма конкретным кем-то выраженным недовольством по поводу чьих-то чрезвычайно ретроградных путей ведения важных дел.
Ну никак не могла быть основой тому какая-то светлая идея будущего светлого братства людей после уничтожения каждого вплоть до последнего на белом свете всех подлых негодяев и лжецов.

332
И это в действительности так поскольку одной из самых первостепенных причин отмены крепостничества стали бесконечные, а главное, что совершенно непредсказуемые крестьянские бунты.
Есть же вещи, которые действительно можно было всерьез осуществить на практике, причем в совершенно цивилизованном виде при помощи одних только непрекращающихся акций протеста и демонстраций, а не в качестве кровавой бойни засасывающей народ в пучину абсолютного беззакония и торжества физического насилия над всяким обыденным здравым смыслом.

333
Что же касается индивидуального террора, то он какой-либо стоящей общественной пользы принести никак же не мог, а однозначно лишь узаконивал те методы, что принес с собой новый царский режим.
Само его возникновение было обусловлено привитым на русской почве европейским либерализмом, где ему и в помине было не место из-за вящей азиатской сущности российского государства, как и подавляющего большинства его граждан.

334
Человек и закон в европейском понимании действительно увязаны между собой посредством книг, но в России этого никогда не было, да и не будет его еще в течение довольно значительного времени.
Только вот не надо распускать нюни по поводу прекрасных идей гуманизма, будучи предложены в конечного исцеления варварскому общественному организму они могут послужить одной только весьма существенной деградации…
И кстати вот еще ужасные гримасы судьбы, как в жизни отдельно взятого человека, да так и в бытии всего государства в целом совершенно невозможно распознать посредством художественной литературы она-то вовсе не для того, была предназначена самими же ее авторами.

335
Книга не может быть постулатом морали в действиях человека в его реальном существовании. Она может быть лишь подспорьем, учителем, но при этом совершенно же не способна дать вполне определенные и более чем однозначные ответы на все этические вопросы каждодневного житейского бытия.

Автор, он никак не может изведать, а затем и подать на блюдечке всю специфику каждой конкретной жизненной ситуации.
Кроме того жизни свойственно существенно изменяться и то, что ранее просто не существовало сегодня становится обыденной частью быта.

336
Хорошими книгами человек может воспользоваться только в качестве базовой теории морали, все конкретные вещи следует вбирать из самой жизни как таковой.
Потому как жизнь куда многообразнее и сложнее, чем это может быть отображено в литературных произведениях.
Конкретный тому пример: человек предал свою родину, находясь в концлагере, стал служить немцам. Вроде как речь идет о распоследнем негодяе и предателе своего народа.
Но это же вовсе не так!

337
Русский крестьянин, у которого свои уничтожили всех его родных, встретил, в лагере военнопленных комиссара, который когда-то раскулачивал его семью.
Вся кровь вскипела в нем, и если б он не сдал его немцам, то запятнал бы себя предательством своих близких, за мученическую и безвинную кончину, которых он так и не отомстил. А, сдав его, оставаться тем же бесправным пленным - это верная смерть от рук своих же товарищей.

Автор вычитал эту историю в книге подполковника советской армии, которого освободили только в 1958 году, и вышла она в Тель-Авиве.
В подобном случае человека осуждать нельзя!
Это за всякое мелкое или даже большое зло, если все живы и здоровы, мстить вовсе не обязательно, а вот когда человек остался круглым сиротой и тот, кто во всем этом был виновен, действовал вполне осознано, то тогда-то это совсем уж другое дело.

338
Во всех других ситуациях вполне бы следовало все хорошенько обдумать и не следовать драматическим героям книг, а в особенности шекспировскому Отелло.
Так что, говоря об общих вещах, а не о чем-то конкретном и фактическом необходимо пусть и скрепя сердце всего-то признать, что в этой жизни бывает множество, как смягчающих, так и отягощающих чью-либо вину обстоятельств.
И книги никак не способны распутать все тенета хитросплетений нашей новой, современной жизни.

339
Да в них действительно можно обнаружить семена здравого смысла, но в основном в одном только виде вполне разумных объяснений существующих явлений, а не их воистину глубокий анализ.
Вот, например рассказ Чехова «Дома»
«Уж таков, вероятно, закон общежития: чем непонятнее зло, тем ожесточеннее и грубее борются с ним».

Понятно только следствие, а причина нисколько не разъяснена!
А вот у автора есть ответ на данный вопрос.
Дело тут в том, что общество все еще, в точности то же самое стадо, и оно инстинктивно боится тех перемен, что могут его привести ко всеобщей последующей гибели.

340
Безусловно, в книгах отображаются абсолютно все проявления человека и талант писателя - это не только благо, но и опасность в том самом пиковом случае, коли он балуется мыслишками о неком глобальном переустройстве бытия.
Вполне принципиальным образом - это касается и всех других деятелей искусства.

А если уж всерьез заговорить об основной и безусловной задаче художественной литературы, так ведь она, прежде-то всего, в том, чтобы развивать мышление, воображение и здравый смысл в теоретической области морали и совести.
Учить же добру в самом практическом на то смысле, его более чем достойного применения на обыденном, житейском уровне, способны одни только живые люди, да и то любые их усилия вполне может серьезно подтачивать окружающая неблагоприятная, криминогенная обстановка.

341
Книги действительно способны расширять внутренний мир человека, но они довольно слабо затрагивают его внутренние душевные качества, без весьма всестороннего влияния на его сознание, со стороны других людей.
Мир, в котором живет человек, является его естественной средой, и именно она и обуславливает все его внешние поступки.
А способность книг заставить плохих людей искать моральные оправдания всем своим подлостям и интригам нисколько же не уменьшит, а только еще и увеличит количество зла в нашем и без того уже до чего только несовершенном мире.

342
И кстати сама мысль о том, что книги они сами по себе способны сделать, кого-то действительно лучше - это не более чем фантазии людей вовсе ж не знающих, что их высокая духовность и возвышенное сознание, это ведь плод тяжких трудов их родителей, которые вложили в них свою душу, дабы они выросли достойными людьми.

343
И вот еще, что ярко выраженное требование по отношению к другим людям, из тех самых которые быть может, выросли в совершенно иных жизненных реалиях…
И они ведь от них не просят, а настойчиво требуют всех тех же высоких моральных качеств и той же воспаренной над всем миром духовности.
Как будто эти душевные качества и вправду являются совершенно неотъемлемым атрибутом всякого достойного человека…
Однако такие вещи на самом-то деле не более чем инстинктивное восприятие мира, как естественного продолжения самих же себя.